Довлатов
Шрифт:
Николай Шлиппенбах:
Шоферские перчатки в числе единиц взятого мною напрокат костюма не значились. Видимо, история их появления в чемодане Сергея Донатовича иная. Чего не скажешь о накладных щеках, обнаруженных мною случайно тоже на дне старого чемодана. Это случилось недавно при переезде из Петербурга в Сестрорецк.
( Шлиппенбах Н.…И явил нам Довлатов Петра. «Звезда». 2003. № 5. С. 205)
На следующий день я повстречал Шлиппенбаха возле гонорарной кассы. Он сообщил мне, что хочет заняться правозащитной деятельностью. Таким образом, съемки любительского фильма прекратились.
Николай Шлиппенбах:
Прочитав «Шоферские перчатки», я очень смеялся над неожиданным поворотом событий в рассказе. Оказывается, вовсе не статуя повинна в прекращении съемок, а это я вдруг ни с того ни с сего решил якобы заняться правозащитной деятельностью. Ха-ха!
Все как раз наоборот.
Когда реквизит наконец был полностью готов, куда-то надолго исчез сам Довлатов. Сначала я не придал этому большого значения. Сергей менял работу, как перчатки. Тихо исчезал и появлялся. Звонил и опять исчезал.
Время шло. Я тоже не всегда бывал дома. У каждого своя жизнь, свои тяготы, свои заботы. У Сергея их было гораздо больше.
( Шлиппенбах Н.…И явил нам Довлатов Петра // «Звезда». 2003. № 5. С. 206)
Здоровье мое титаническое разом пошатнулось. Прежде если я слышал, что у кого-то радикулит, то воспринимал это как условную форму общего недовольства жизнью. А теперь у меня и радикулит, и все на свете.
Зато я худой. Отощал в Пушкинских Горах. Ел исключительно фрукты и много ходил. Во-первых, экскурсии, да и гастроном на расстоянии 4 километров.
У меня четкое ощущение надвигающихся перемен. Положительных, отрицательных, — это безразлично. А силы, естественно, на исходе. И как всегда, полно неприятностей. Страдания же — показатель наших возможностей. Даже показатель силы. Выдержал — значит, способен на это. Установить меру слабости и меру беспомощности — значит возмужать. Вот я и мужаю беспрерывно. Мужаю, мужаю да и подохну без тебя.
Валерий Воскобойников:
После «Костра» Довлатов работал на кладбище, ваял скульптуры вместе с каменотесами и промышлял также изготовлением памятников. Помню, однажды он звонит мне: «Валера, съезди на станцию метро „Ломоносовская“ и посмотри на скульптурное изображение бабы. Это Михаил Васильевич Ломоносов — мы сваяли!» Не знаю, почему Сережа тогда не нашел другой работы. Но дело, в общем, уже шло к его отъезду, и проработал он таким образом только полгода или, может быть, год.
Вскоре мы получили заказ. Причем довольно выгодный и срочный. Бригаде предстояло вырубить рельефное изображение Ломоносова для новой станции метро. Скульптор Чудновский быстро изготовил модель. Формовщики отлили ее в гипсе. Мы пришли взглянуть на это дело.
Ломоносов был изображен в каком-то подозрительном халате. В правой руке он держал бумажный свиток. В левой — глобус. Бумага, как я понимаю, символизировала творчество, а глобус — науку.
Сам Ломоносов выглядел упитанным, женственным и неопрятным. Он был похож на свинью. В сталинские годы так изображали капиталистов. Видимо, Чудновскому хотелось утвердить примат материи над духом.
А вот глобус мне понравился. Хотя почему-то он был развернут к зрителям американской стороной.
Скульптор добросовестно вылепил миниатюрные Кордильеры, Аппалачи, Гвианское нагорье. Не забыл про озера и реки — Гурон, Атабаска, Манитоба…
Выглядело это довольно странно. В эпоху Ломоносова такой подробной карты Америки, я думаю, не существовало. Я сказал об этом Чудновскому.
Скульптор рассердился:
— Вы рассуждаете, как десятиклассник! А моя скульптура — не школьное пособие! Перед вами — шестая инвенция Баха, запечатленная в мраморе. Точнее, в гипсе… Последний крик метафизического синтетизма!..
Игорь Смирнов-Охтин:
В молодые годы писатель Владимир Марамзин настоятельно советовал мне не бросать инженерную деятельность, которая меня кормила, а писать по вечерам… «Иначе, — говорил он, — тебе все равно придется зарабатывать на жизнь, но уже тогда какой-нибудь литературной поденщиной, а это для писателя плохо, потому что и „литература“, и „литературная поденщина“ из одного места берутся». Сергей Довлатов, наоборот, считал, что настоящему писателю надо решиться на литературную судьбу и для этого первым делом уйти с государственной службы.
«Но, Сережа, — возражал я, — у меня нет жировых запасов, а уже на следующий день мне приспичит делать шам-шам и нужны будут деньги». «Вы знаете, Игорь, — говорил мне важно Довлатов, — это невозможно объяснить, но еда как-то образуется: то соседи нальют тебе супчик, то приятель… иногда Глафира („Глаша“, терьерчик Сергея) с тобой поделится…»
( Смирнов-Охтин И.Сергей Довлатов — петербуржец // Малоизвестный Довлатов: Сборник. СПб., 1995. С. 425–426)
Алексей Герман:
Сережу я знал значительно меньше, чем Борю. Я помню, как мы встретились в России в последний раз. Я стоял около Малого Драматического театра, вдруг на меня налетел Сережа, который мчался по улице Рубинштейна с каким-то свертком в руках, а за его спиной раздавались настойчивые милицейские свистки: он что-то купил у иностранцев. Видимо, он фарцанул какую-то вещь: деньги были нужны, зарабатывал он всегда крайне мало. Сережа остановился, чтобы поздороваться со мной, мы быстро поговорили, и он на своих длинных ногах растаял в ночи.
Когда-то мы обсуждали рукописи с низовыми чиновниками. Журналы вели с авторами демагогическую переписку. Сейчас все изменилось. Рукописи тормозились на первом же этапе. Я отнес рассказы в «Аврору» и в «Звезду». Ирма Кудрова («Звезда») ответила мне по телефону:
— Понравилось. Но вы же знаете, как это бывает. То, что нравится мне, едва ли понравится Холопову.
Елена Клепикова:
Весной 1975-го Довлатов зачастил в «Аврору». Это была чисто волевая, на последнем отчаянии, его осада советской печатной крепости. Рукописи Сережа держал в таких очень изящных, даже щегольских папках. Ручной работы. Он приносил эти папочки, и я их, поскольку печатать это было невозможно, очень аккуратно складывала в шкаф для отказов. Как сейчас вижу: нижняя полка шкафа, и там такая стопка папок, а наверху надпись от руки, от моей руки — «Возвратить Сергею Довлатову».