Дождался
Шрифт:
— Лекарство! — раздраженно спросил Неволин и злыми глазами смотрел на молодую, румяную и сильную горничную с вспотевшим озабоченным лицом.
— Сейчас пойду.
— Не могли сходить… Это что же?..
— Но, monsieur, я не виновата. Аптекарь сказал, что лекарство может быть готово через двадцать минут… А двадцати не прошло…
— Это бессовестно со стороны аптекаря… Не правда ли?.. Прошу вас, сию минуту идите… Только подайте платок… О, господи!..
И Неволин сердился на Берту и за то, что она здорова, и за то, что она, казалось, безучастна к нему и улыбается, как и госпожа Шварц, лицемерно.
“И вообще люди большие эгоисты и думают только о себе. Он не такой эгоист! — с наивной уверенностью подумал Неволин и вспомнил, как он заботился о Леле, как сидел целую ночь, когда она захворала.
Обозленный, он уже мысленно упрекал теперь жену и словно забыл, что она “золотое сердце” и как ухаживала за ним, когда он заболел.
И внезапно проговорил:
— Это подло!
Ему хотелось плакать и от обиды, и от нетерпения поправиться, и от нового злого чувства к женщине, которую так особенно сильно любил, как это казалось.
Через несколько минут Берта, обливавшаяся потом, принесла лекарство и сказала, улыбаясь добрыми круглыми глазами:
— Бежала… Теперь примите, и вам будет лучше!
Он поблагодарил Берту и заискивающе попросил скорей развести один порошок в рюмке с водой. Он нетерпеливо смотрел, как она это делала. Один вид нового лекарства словно бы гипнотизировал его и внушал уверенность, что порошок поможет.
И как только он выпил до последней капли полрюмки, ему стало сразу легче. Мокрота не душила. Дышать было свободнее. Свист из груди не вылетал.
— О, благодарю вас, Берта! Идите… Мне ничего не нужно!
Берта ушла, скрывая под обычной приветливой улыбкой жалость к этому несчастному умирающему господину.
Неволин смягчился. Берта уже не казалась такой безучастной к нему. И Леля, разумеется, не так виновата, и он напрасно ее подозревает. Через пять дней она приедет и будет сидеть безотлучно при нем.
“О, теперь я поправлюсь!” — уверенно подумал Неволин.
И, закрывая глаза, охваченный радостным чувством какой-то необыкновенно счастливой сонной грезы, заснул, широко раскрыв рот.
Сонный порошок подействовал быстро.
IX
Известие хозяйки о том, что Неволину, по словам врача, не протянуть и недели, и что жена прислала телеграмму о новой отсрочке, вызвало в Ракитине быстрое решение: вызвать жену к умирающему мужу.
Пусть хоть умрет верующим в нее “влюбленным дураком”!
Ракитин жалел “дурака” и обижался за него, как мужчина, который не дался бы в такой обман. Жена Неволина возмущала Ракитина. Но в то же время ему хотелось познакомиться при исключительных условиях с этой хорошенькой, “проблематической барынькой”, как поспешно уже зарисовал ее Ракитин в своем представлении.
Он изучит “интересный тип”. Недаром он быстро отгадывает женщин и до сих пор пользуется успехом у них. А теперь сердце его кстати было свободно.
Ракитин помнил адрес. Неволин не раз о нем говорил Ракитину, когда приглашал его навестить их зимой.
И, подписав “срочная”, Ракитин составил следующую телеграмму:
“Если хотите застать мужа в живых и облегчить последние его минуты, немедленно выезжайте. Соблаговолите срочно телеграфировать больному о выезде”.
“Небось, прикатит после такой телеграммы, и бедняга дождется наконец свою мадонну!” — мысленно проговорил Ракитин и вышел.
С телеграфной станции Ракитин ушел довольный. Последние дни около бедняги Неволина будет любимая жена. И, разумеется, не хотел бы себе сознаться, что очень доволен своим добрым делом и потому, что увидит эту возмущающую его бессердечную женщину, будет часто с нею вместе в комнате умирающего и провожать на прогулках.
Эта программа уже пробегала в голове Ракитина, когда он возвращался в пансион, взглядывая на проходящих молодых женщин с любопытством.
У решетки сада пансиона Ракитина остановил молодой красавец англичанин в светлой фланели и, приподнимая фетр, обмотанный кисеей, любезно спросил:
— Как здоровье вашего соотечественника?
— Плох! — с умышленной резкостью ответил Ракитин.
— О-о-о! Но, надеюсь, еще протянет?
— Пяти дней не проживет! — резко и насмешливо ответил Ракитин.
Молодой человек, казалось, не считал нужным заметить резкий и явно насмешливый тон Ракитина.
Он снова значительно протянул свое: “о-о-о!” и с спокойной и вежливой настойчивостью прибавил:
— Извините, что задерживаю. Позвольте один вопрос?
— Позволяю.
— Жена вашего бедного друга приедет?
Ракитина взорвало.
Он в упор взглянул в светлые, добродушно-спокойные глаза англичанина.
“Экая уверенная молодая скотина!” — подумал Ракитин и с дерзкой насмешкой сказал:
— Не приедет!
— О-о-о!
— Вы пари проиграете!
— Благодарю вас. Очень жаль! — невозмутимо вежливо промолвил молодой человек.
И, приподняв фетр, вышел на улицу, по-видимому, несколько недоумевающий такой резкости русского писателя.
А Ракитин, обрадованный, что оборвал высокомерного англичанина, торопливо направился в пансион.
В коридоре он встретил Берту.
— Больной все еще спит?
— Только что проснулся.
— В постели?
— Приподняться хотел и не мог…
— Сиделки еще нет?
— Нет…
— О, сейчас придет… сейчас придет! — проговорила откуда-то появившаяся хозяйка. — Я уж была у одной особы… Но только дорого спрашивает… Десять франков в сутки на всем готовом… Это будет стоить пять франков у меня… Самая дешевая цена… Угодно переговорить с особой?.. Верно, и предупредите бедного Неволина?