Дракоморте
Шрифт:
О неспасённых эльфах, людях, гномах, котулях и волокушах.
О голосах, которые не утихнут в его голове.
Где-то в бесконечной высоте, под самой кромкой безмятежно-голубого неба, захрустели ветки кряжичей.
Понимая, что ещё немного — и его затрясёт от ярости, пузырёк выскользнет из влажных от крови пальцев, и вся вода окажется на листвяной подстилке, Йеруш рывком повернул к себе голову золотого дракона. Посеревшая кожа, капли пота на лбу, затухающее дыхание, едва заметно дрогнувшая разбитая верхняя губа. Найло стиснул щёки Илидора, одновременно удерживая его голову и заставляя приоткрыть рот, и перевернул над ним хрустальный пузырёк.
Живая вода, весь этот ничтожно маленький и бесконечно огромный глоток живой воды, смешавшийся с кровью из порезанных пальцев Йеруша, влился в рот золотого дракона.
И ничего не произошло.
Йеруш смотрел, смотрел, смотрел на Илидора во все глаза, пока глаза не заболели, он ожидал, ожидал, ожидал, что сейчас, вот-вот, что-то случится, вот сей миг или ещё миг спустя краска начнёт возвращаться на серо-белое лицо Илидора, дыхание дракона перестанет быть прерывистой ниточкой, а сделается ровным и сильным, и рваные раны перестанут быть ранами, и ошмётки крыльев сделаются единым целым — привычным двуполым плащом.
Найло сидел, сидел перед Илидором, так и не отпуская его щёк, так и сжимая во второй руке опустевший пузырёк, и кровь эльфа всё медленней текла по хрустальным граням пузырька, редко и скорбно капала наземь. Ничего не менялось. Дракон едва дышал, кожа его оставалась серо-бледной, лоб — влажным от пота, чуть заметно двигались зрачки под опущенными веками. Йеруш смотрел на Илидора неотрывно, смотрел долго-долго, ожидая хоть какого-то изменения, хоть какого-то знака, что дракон сейчас перестанет умирать, но не происходило ровным счётом ничего.
В груди у Йеруша, сначала медленно, а потом всё быстрее и сильнее застучал молот, разрывая рёбра, закладывая уши приливными волнами, выливая в виски ужас, обжигающе-ледяной ужас.
Кьелла просто поиздевалась над доверчивым гидрологом, который хотел дать миру чудо! Ведь Кьелла ни единым словом не подтвердила, что чудо существует! Это сам Йеруш решил, будто ему удалось получить живую воду!
А может быть, чудо существовало? Может быть, Кьелла вовсе не вводила в заблуждение доверчивого гидролога? Просто живая вода не действует на драконов…
Почувствовав, что кисть сводит судорогой, Йеруш наконец освободил из хватки своих пальцев разбитое лицо Илидора. Голова дракона тут же мотнулась в другую сторону. И очень хорошо. У Найло сейчас всё равно не было сил на него смотреть.
Силы кончились. Все.
Йеруш даже не смог швырнуть опустевший пузырёк в чащу — просто разжал пальцы, и его главная, самая огромная, отчаянная и бессмысленная жертва укатилась по подушке опавшей листвы, затерялась в траве.
Он не ругался. Никакие известные ему слова не имели достаточно смысла, чтобы их стоило сейчас произносить.
Найло отвернулся от Илидора — не отсел, не отстранился, а просто отвернулся, чтобы не смотреть на его изувеченное тело, чтобы не видеть, как золотой дракон испускает последние вздохи. Это было бы выше сил Йеруша даже в лучшие времена. Так что он просто отвернулся, уселся рядом с драконом, скрестил ноги, касаясь бедром драконьего плеча. Плечо было холодным, Найло ощутил это даже через драконью рубашку и собственные штаны.
Сам не сознавая, что и зачем делает, Йеруш потащил к себе изорванное драконье крыло — оно было похоже на лохмотья тонкой тряпки.
Как-то несправедливо, что драконы умирают не в небе. Как-то нечестно, что существа, созданные для неба, обречены умирать на земле.
Впрочем, может, в этом и есть какой-то смысл, ведь драконы Такарона рождены от камня.
Почему-то Йерушу стало спокойней, когда его рука легла на лохмотья крыла. Теперь он словно провожал дракона туда, в вечность, и кочерга разберёт, почему для этого нужно было держать Илидора за крыло.
На самом деле, Йеруш даже не знал, жив ли ещё дракон. И проверять не собирался. Не мог.
У своих ног он с отстранённым удивлением обнаружил собственный рюкзак. Вздохнул тяжко и прерывисто, свободной рукой распустил тесёмки. Вытащил комом одежду, несколько банок с реактивами и пузырьки с прудной зеленью, кошель, фляжку с водой и, наконец, добрался до большой папки-конверта из мягкой красной замши. Эта ёрпыльная папка всегда так настырно лезла ему в руки – а теперь словно пытается потеряться навсегда.
С трудом, дёргая конвертом в рюкзаке, Йеруш извлёк его на свет. На красной замше остались коричневатые пятна — следы крови из порезанных пальцев.
Безо всяких эмоций, с одеревеневшим лицом Йеруш расстегнул замок конверта. Внутри лежали бумаги, документы, заметки и письма — одно разорванное и потом кое-как склеенное, ещё там виднелась синяя атласная лента, какой-то значок, что-то похожее на длинные древесные стружки, ещё всяческая мелочёвка, едва различимая в глубине. Йеруш смотрел внутрь красного замшевого конверта так, словно сам впервые видел его содержимое.
Многие годы он наполнял этот конверт, но ни разу не заглядывал внутрь.
Одной рукой неудобно было доставать из конверта бумаги, и Найло долго возился, выуживая первую порцию — это оказались исчёрканные заметками листы, сшитые по краю грубыми серыми нитями, двумя широкими, неаккуратными стежками. Заметки были очень старыми, чернила во многих местах выцвели и расплылись. И эти заметки явно писались в течение долгого времени — Йеруш листал их всё так же неловко, одной рукой, вторую держа на разорванном драконьем крыле. Йеруш рассматривал собственные записи, сделанные синими чернилами и голубыми, чёрными и фиолетовыми, пометки грифельным карандашом и несколько примечаний изумрудно-зелёным. Смотрел и беззвучно смеялся.