Чтение онлайн

Идя обратно в театр, Салтыков вполголоса объяснил Яну, изумленному «вольными мыслями гвардейцев», что эти молодые офицеры принадлежали к кружку, в который входил и автор стихов «На смерть поэта».

Виткевич подумал: «Значит, и в столице империи люди могут мыслить по-своему…»

После театра Ян направился в гостиницу, но не вошел в нее, а прошел дальше, до Невы.

Белая ночь стояла над городом в полную свою силу. А белые петербургские ночи не успокаивают встревоженного человека! Напротив, их призрачный свет подстегивает внутреннее смятение, нервы напрягаются больше…

Ян облокотился о парапет набережной. Позади в белом сиянии вставала громада Зимнего, впереди, за Невой, темнела Петропавловская крепость.

В полосатой будке у Иорданского крыльца Зимнего недвижно замер часовой. Нева в предрассветный час (хотя какой же рассвет в белые ночи, когда солнце ходит по горизонту!) — пустынная Нева тоже была недвижна.

Ян смотрел на застывшую воду, а в душе его бушевала буря…

Пятнадцать лет назад вырван он был из родной семьи, и жестокая рука швырнула его в водоворот жизни… Он не пошел ко дну. А каких усилий это стоило! Какую силу духа открыл он в себе… Выплыл из губительного омута. Шел по крутой каменистой дороге вверх.

Яну вспомнилась такая же белая ночь на берегу Невы два года назад — накануне отъезда в Афганистан. Такая же? Нет, совсем не такая!

Тогда впереди была цель, достойная того, чтобы за нее биться…

А теперь?

Как сказал в Оренбургской чайной старик? «Всадник неутомимо скачет к вершине, а достигнув ее, оборачивается и недоумевает: зачем скакал?»

Зачем? Трудно ответить, если жизнь прожита неверно. Но разве она уже прожига? Тридцать два года — только пролог. Но если из них пятнадцать равны по меньшей мере тридцати, а то и большему? Все равно, жизнь еще впереди…

Ян спустился на лодочную пристань. Легкий ялик чуть заметно покачивался на воде.

— Жизнь впереди… Какая жизнь? Пустой, беспочвенной иллюзией обернулось стремление приносить на Востоке пользу народам отсталым, порабощенным. Петербургскому правительству это так же ненадобно, как и лондонскому.

Ян нагнулся, опустил руку в воду. Нева дремала… Небо на востоке медленно алело; белесый свет ночи густел. Ян поднялся на набережную. Зимний дворец был по-прежнему темен и нем… Вон там, на втором этаже, кабинет Николая… Салтыков раньше показал Яну окна кабинета.

— А если сказать императору все, что я думаю? И одним ударом разрубить узел судьбы?

Ян медленно пересек площадь, вступил на Невский.

— Не буду загадывать! — сказал он вслух, и потревоженный будочник высунул голову из своей будки и посмотрел вслед офицеру…

…В номере было холодно, и Виткевич разбудил дежурного коридорного, чтобы затопить камин.

— Ладожский лед прошел, оттого и похолодало-с, — пояснил слуга, разжигая огонь. — Поздненько изволили гулять-с, — прибавил он с почтительной фамильярностью.

— Разбуди меня в восемь ровно, — сказал Виткевич, пристально глядя на пляшущее пламя. — И вычисти парадный мундир, да хорошенько!

Слуга, взяв мундир, сказал понимающе:

— Представляться будете! Министру? Аль повыше? Но Виткевич, погруженный в свои мысли, вопроса не слышал, и слуга, потоптавшись, вышел…

Поутру стук в дверь разбудил спавшего крепко, без снов Яна. Он вскочил, откинул полог алькова, набросил на плечи халат и, подойдя к двери, крякнул:

— Спасибо! Встал…

Потом помешал угли в камине, подбросил немного.

Стук повторился… Ян вышел в переднюю, отпер дверь.

Вошел человек в форме министерского курьера с разносной книжкой под мышкой.

— Из министерства? — спросил Ян, но тут же узнал в курьере Уильямса и невозмутимо сухо сказал:

— Прошу! — и пропустил Уильямса вперед. Уильямс столь же спокойно прошел из передней в номер, аккуратно положил на столик у двери разносную книгу.

— Разрешите сесть?

— Разумеется… В ногах правды нет!

Уильямс взял стул, сел спиной к окну, чтобы лицо его оставалось в тени.

Но Виткевич поставил свой стул так, что Уильямсу пришлось повернуться лицом к свету…

— Итак, мистер Уильямс, вы пожаловали ко мае? Чему я обязан такой честью?

Уильямс помедлил, потом сказал очень мягко, даже сердечно:

— Вы, капитан, — солдат, ученый, политик в одном лице, и вам, человеку высокого духа, мы воздаем должное… Нет, не прерывайте меня, выслушайте все, а потом ответите… Ведь вы хозяин, я гость…

— Непрошеный!

— Да, да, я знаю! Давайте хладнокровно разберем и оценим ваше положение. Вы проявили незаурядное мужество, изворотливость, ловкость и побили сэра Александра Бернса. Да, он награжден титулом… Вы побили нас в Кабуле. Это так. Но чего же вы достигли в конечнем счете? Пфф… — Уильямс дунул. — Ваше правительство вас не поддержало, а, напротив, отреклось от вас… Афганцы, ради которых вы так старались, вы сами видели, что они такое… Грязные дикари, которые грызутся между собою и не заслуживают ничего, кроме презрения… Мы наведем там порядок! Англия умеет внушать варварам и страх, и поистине держать их в узде, чтобы они не ринулись на Запад и не сокрушили все на своем пути…

Уильямс остановился, Виткевич, скрестив руки на груди, не спускал с него взгляда своих глубоко сидящих глаз, в которых отражались отблески пламени камина…

— Кому вы служите? Злейшему врагу Польши. Кстати, в субботу прибыло из Вильно сообщение: раскрыто новое тайное общество, семена, брошенные Конарским, прорастают. Генерал-губернатор требует беспощадных мер, в III Отделении составили доклад императору. Ваш брат, кажется, в Вильно?

У Виткевича чуть заметно подергалась левая бровь, больше ничем не выдал он волнения…

— Вы служите правительству, которое является мрачным исключением из обычных правил, — и в то же время оно единственно возможно в дикой обширной стране, как Россия. Но вы-то не русский! Вас наградят, уже дали чин, дадут больше! Все так! Но что, кроме угрызений совести, достанется вам… Афганцам вы не помогли, наоборот, навлекли на них беду… Не угодно ли?

Уильямс раскрыл сигарочницу, Виткевич взял сигару, они закурили.

— Да, вот вам любопытный факт. Знаете ли вы, что император выписал из Берлина двух унтер-офицеров прусской гвардии для массажа спины. «С моими русскими, — написал он королю, — я всегда справлюсь, лишь бы мог смотреть им в лицо… Но со спины, где глаз нет, я предпочел бы не подпускать их…» Хорош анекдот, не правда ли? Только, увы, не анекдот это, а чистая правда!