Чтение онлайн

Утром лейтенант Герринг обнаружил, что русские посягнули на серый национальный цвет перил, который был для его глаза столь привычен, словно появился вместе с самым мостом, в прошлом столетии. “Tusan Diefla!” 1 – подумал Геринг, разбудил начальника караула, который спал на своем посту стоя, и тут же продиктовал донесение шведскому главнокомандующему Ав Клерклеррингу.

«Под покровом темноты русские охотники, не ставя в известность нашей стороны, покрыли всю неутральную территорию моста через реку Кюмень национальными цветами Российской империи – черными и белыми полосами с красною прожилкой, посягнувши сей вероломной диверсией на независимость Шведского королевства. В связи с вышеупомянутыми действиями русской стороны, осмелюсь просить инструкцию Вашего превосходительства для дальнейших действий. Следует ли мне уничтожить упомянутый мост во избежание поисков российской легкой кавалерии на нашу территорию, произвести упреждающий обстрел русского берега из орудий или самому вторгнуться в Российскую империю силами имеющейся в моем распоряжении полуроты Саволакского полка?

Остаюсь преданным и проч.

Лейтенант Герринг».

Поскольку дороги в Финляндии в это время года ещё весьма удобны для передвижения, то уже через три дни донесение Герринга было доставлено генералу Ав Клерклеррингу, а через неделю король Густав IV Адольф рассмотрел его на гофкригсрате. В отличие от императора Александра, король Густав не был так сильно поражен неожиданным демаршем русских.

– Что же вы хотите, господа? – сказал он членам своего кабинета. – Я сегодня за завтраком опрокинул чашку кофея на мои любимые желтые панталоны. А когда мой гофмейстер стал их оттирать, то разводы в точности расположились в виде трех шестерок. Это апокалиптическое число зверя. Не иначе как мой любезный брат Александр поддался воле этого антихриста Бонапарта.

– Пора мне напомнить ему о Полтаве, – заключил Густав IV Адольф, некстати перепутав Нарву с Полтавой, а себя с Карлом XII.

Лейтенант Герринг получил приказ: на российскую территорию пока не вторгаться, но под дулами пушек окрасить перила моста в их исторический серый цвет. Буде же русские попытаются воспрепятствовать этому акту международной справедливости, произвести по ним психологический выстрел холостым зарядом. Ежели и этой меры окажется недостаточно, атаковать русских в штыки и показать им, что такое шведская удаль.

К тому времени, когда Герринг получил таковой приказ своего малахольного короля, русские уже привыкли к новой полосатой окраске моста, как будто она была сюда нанесена ещё при Петре Великом. Итак, увидев шведских егерей с кистями и ведрами, окрасивших в серый цвет свою половину моста, а затем демонстративно начавших замазывать полосы и на нашей половине, русские солдаты были возмущены и стали выталкивать шведских интервентов обратно. Однако, прежде чем, слово за слово, дело между ними дошло до кулаков, с шведской стороны ахнула пушка, все в страхе разбежались, а мост остался шведским примерно на три четверти.

На следующий день, выйдя на лед Кюмени, чтобы пробуровить лунку для зимней ловли, капитан Кузьмин увидел поодаль сидящего с удой на орудийном ящике лейтенанта Герринга и впервые не отдал ему честь, а только поглубже надвинул свой меховой картуз. Лейтенант Герринг пожал плечами, повернулся к Кузьмину спиной и продолжал ловлю с истинно скандинавской невозмутимостью. А ещё через несколько дней капитан Кузьмин получил приказ от самого государя.

«Видит Бог, что я хотел мира, как только может его хотеть государь и христианин. Но мой любезный брат Густав, воспламененный мечтами былого владычества шведского и ослепленный интригами британского кабинета, дерзнул исторгнуть у России то, что по праву было завоевано шпагою моего славного предка Петра Великого. Итак, шведский король придвинул свою границу в такую близость нашей столицы, откуда уже ни мы, ни наш храбрый народ не можем равнодушно наблюдать его враждебных демонстраций. Со скорбью в сердце, но твердою рукой, данною мне властью приказываю тебе, Кузьмин: на рассвете 9-го февраля пересеки Кюмень и не влагай меч во влагалище, пока хоть один шведский солдат будет находиться по сю сторону Ботнического залива.

Остаюсь благосклонный к тебе Александр».

На рассвете 9-го февраля, выйдя из караульного дома, в котором он бодрствовал всю ночь, лейтенант Герринг приложил к глазу зрительную трубку и увидел на том берегу колонну усатых русских всадников на огромных рыжих конях, в сияющих шлемах с высокими гребешками, с трубами и развернутыми знаменами. За конницей длинной черной полосой змеилась пехота, а на пригорке дымила фитилями батарея единорогов. Герринг решительно захлопнул свою трубку и произнес на латыни: «Alea jacta est» 2 , ибо он был человек довольно образованный. Затем он написал прощальную записку жене, в которой просил её, если ему не суждено вернуться из сегодняшнего боя, не быть слишком строгой к малышу Оле, но и не слишком ему потакать, и выучить его в Стокгольме на моряка, а лучше – на пастора. Выходя из караульного дома и садясь на коня, лейтенант Герринг невольно заметил, что нынче дует почти весенний юго-восточный ветер и клев должен быть особенно хорош.

Итак, авангард русских драгун и цепь шведских егерей выстроились напротив друг друга, на расстоянии ружейного выстрела, и с полчаса стояли под мокрым снегом, ибо сделалась мятель, и не решались предпринять каких-либо действий ни с одной, ни с другой стороны. Около девяти, когда стало совсем светло, к капитану прискакал ординарец и сообщил на словах, что все силы собрались. Трубач сыграл сигнал «к бою», капитан Кузьмин пришпорил своего коня и въехал на мост. С истинно шведской горячностью лейтенант вырвал заряженное ружье из рук одного из своих солдат и выбежал ему навстречу.

Капитан Кузьмин на коне и лейтенант Герринг с ружьем в руке остановились шагах в двадцати друг от друга и отдали друг другу честь, поелику, превратившись в противников, остались благородными людьми и не перестали друг друга уважать.

– Что вам угодно, мосье капитан? – спросил Герринг по-французски, ибо, как я уже говорил, он был весьма образован.

– Я имею честь занять мост, – отвечал капитан Кузьмин на немецком языке, который изучил весьма недурно во время заграничных походов.

– Это против международного права! – от волнения воскликнул лейтенант по-шведски.

– У меня приказ, и я обязан выполнять! – возразил капитан на русском или уж не помню каком языке.

– Хальт! – крикнул лейтенант, взвел курок и прицелился.

– Не выдавай, братцы! – закричал капитан, выхватил свой зазубренный палаш и дал коню шпоры.

О саволакских егерях говорят, что у них количество выпущенных зарядов равно количеству убитых врагов. Лейтенант Герринг приложился и попал капитану Кузьмину точно в лоб. Но и о русских солдатах недаром же говорят, что русского мало убить, его надо ещё толкнуть. Уже с пулею в голове и мертвый капитан Кузмин проскакал по мосту и палашом снес шведскому офицеру голову, как на учении сносят тыкву, насаженную на частокол.

Русские драгуны бросились на мост, и, хотя шведы успели произвести по ним несколько выстрелов, кони перенесли их на другой берег. При виде лейтенанта с отрубленной головой шведов охватил такой ужас, что они тут же сложили оружие. А русские вернулись на мост и на руках вынесли своего капитана на берег, но он уже не дышал.

Капитана Кузьмина с дыркою во лбу и лейтенанта Герринга с приставленной головою положили рядом на плаще и обступили со всех сторон русские драгуны и пленные шведские егеря.