Чтение онлайн

— Верну дороже, чем взял.

Я поставил блюдце на лавку, вытащил нож и закрыл глаза. Под веками проступила золотистая решётка волокон маны, идущих сквозь обожжённую глину лучами от центра к краю. Я открыл глаза, наметил четыре точки и провёл четыре линии, по два ногтя каждая, сводя их в овал. Аркан. Кончик ножа шёл по донышку со скрипом, и под лезвием поднималась мелкая глиняная пыль.

— Скрипишь, — не выдержала бабка. — Расколешь.

— Не расколю. Ба, теперь самое трудное. Стой у печи и молчи. Что бы ни происходило.

Звана открыла рот, посмотрела на болтающиеся в проёме босые пятки внучки и закрыла. Сжатая в её кулаках скалка мелко подрагивала.

Я перевернул блюдце руной вверх, поставил на пол точно под окном, на прямой линии между духом и кухней, и наклонил кружку. Белая гладь поднялась к самым краям. Под слоем молока тёмным овалом просвечивал свежий Аркан.

И я отступил на три шага.

— Мила, — позвал я, не глядя вверх. — Сейчас будет самое интересное место игры. Ты начнёшь спускаться. Сама. Твоя задача спуститься так медленно, как только сможешь. Кто плюхнется — проиграл.

— А я начну?

— Начнёшь. Считай про себя до десяти.

Я замер. Бабка у печи окаменела, повторив мою позу с поправкой на скалку. На кухне стало так тихо, что я услышал, как под лавкой нервно, на одной ноте мурлычет Муська, как старый чайник, набирающий пар.

Голубая горошина над плечом сестры дрогнула.

Запах жирного парного молока дополз до неё по тёплому воздуху из разбитого окна. Дух вытянул в сторону блюдца тонкий прозрачный усик, замер, пробуя воздух, и потянулся дальше. Я следил за ним и считал нити.

Связка лука первой потеряла подъём и мягко осела на стол пёстрым колечком. За ней опустились сковородки, звякнув глухо и по-домашнему. Табуретки пошли вниз по очереди, и каждая встала на пол на все четыре ножки, будто её поставила невидимая рука.

Мила не опускалась.

Дух полз к блюдцу, отпуская мелочь, но сестру он держал крепче всего: она была кормушкой, а кормушку не бросают ради одного блюдца. Горошина зависла в проёме окна, на полпути между молоком и Милой, и я увидел, как нити вокруг сестры натянулись.

Тварь выбирала.

И тогда стул, висевший у конька крыши, сорвался.

Дух отпустил его последним из мелочи, и дубовая громадина рухнула с высоты крыши вниз, во двор, ударилась о землю с треском, от которого у меня заложило ухо, и развалилась на спинку и ножки. Мила вздрогнула всем телом и впервые посмотрела вниз. На стул. На высоту под собственными пятками.

Восторг сошёл с её лица, и подбородок у сестры задрожал.

— Лука… — голос стал тонким, она схватилась за конёк. — Лука, а я высоко…

Испуг. Самая жирная пища из всех. Горошина в проёме окна качнулась обратно к сестре, и нити начали наливаться светом.

— Мила, глаза на меня, — я шагнул к окну и встал так, чтобы она видела моё лицо. Говорил я медленно и скучно, тоном, каким в прошлой жизни рассказывал студентам про кольцевание куликов на третьей паре. — Смотри сюда. Игра продолжается. Ты выигрываешь. Осталось чуть-чуть. Помнишь, как Муська слезает с шкафа? Не прыгает, а перетекает. Вот и ты сейчас перетечёшь. Дыши со мной. Вдо-о-ох. Вы-ы-ыдох.

Сестра вцепилась взглядом в моё лицо и задышала, длинно и старательно, как я показывал. Подбородок ещё дрожал, но искры в её волосах затрещали реже.

Голубая горошина помедлила, повисела между испуганной девочкой и блюдцем парного молока и выбрала молоко.

Нити вокруг Милы погасли одна за другой, и сестра пошла вниз. Медленно, толчками, как идёт ко дну лист в стоячей воде. Я протянул руки через подоконник, поймал её под мышки на последнем полуметре и втащил внутрь, на кухню, на твёрдый пол. Босые пятки встали на половицу, колени подогнулись, и Мила повисла на мне, вцепившись в рубаху обеими руками.

— Я выиграла? — спросила она мне в грудь.

— Вчистую, — сказал я. — Миска Муськи остаётся за мной.

За моей спиной голубая горошина опустилась на край блюдца и нырнула в молоко. По белой глади пошли мелкие круги, бегущие к центру, и поверхность подёрнулась лёгкой синевой, будто кто-то капнул в молоко синьки.

Я дождался, пока дух допьёт до последнего глотка и зависнет над свежевырезанным Арканом, тихо подошёл и накрыл его плашкой с Якорем. Руна на блюдце вспыхнула золотыми нитями, тварь втянулась в дерево, и треск в кухне оборвался.

В наступившей тишине стали слышны скрип рассохшейся половицы, далёкий собачий лай и тяжёлое дыхание бабки Званы. Из-под лавки донёсся длинный обиженный мяв.

Звана опустила наконец скалку, прошла через кухню и молча, без единого слова прижала внучку к себе. Поверх седой бабкиной макушки Мила скорчила мне рожу: мол, опять обнимают, спасайте.

Я сел на лавку. Колени у меня подрагивали, и я разрешил им это, потому что игра кончилась и притворяться спокойным было больше не перед кем.

Стул во дворе лежал четырьмя обломками. Дубовый, дедовский, переживший три поколения. Упади дух на полминуты позже выбора, на земле лежал бы не он.

— Мила, — позвал я. — Сядь-ка рядом. Я на тебя посмотрю.

Сестра выбралась из бабкиных объятий и устроилась на лавке, подобрав под себя ногу. Я присел перед ней на корточки и ушёл в духовное зрение.

Бабка у печи проступила тёплым ровным силуэтом в плотной золотистой оболочке — обычный человеческий Очаг, чуть тусклый по возрасту, но крепкий. Такая оболочка отталкивает мелкую Хмарь сама собой, и все нормальные люди ходят с ней, даже не подозревая о её существовании.