Духовик
Шрифт:
Наговорная муха-Шептуха села дядюшке на ухо и сказала:
– За городом лес, за лесом поле, за полем речка, за речкою хутор, за хутором ляды, вокруг пенышек была земляника, под бывшею земляникою нора, у норы стоит мальчик.
Дядюшка похвалил сам себя за догадливость, отмахнул муху прочь и поехал скорее за город.
– Го-го, - закричал он, увидав издали превращенку-зайчика, которого, конечно, принял за своего племянника Петрика.
Звери кинулись кто куда, а заяц-мальчик сейчас догадался, что Петрикова дядю прислал ему на помощь сам Духовик, и побежал дяде навстречу.
V
Дядя на дороге не говорил ни слова, только, сдав дома мальчика-зайчика нянюшке на руки, сердито буркнул:
– Уложить в постель!
Тетя Саша и няня от радости так мальчика целовали, что даже побранить позабыли, а что он - превращенный зайчик, им совсем невдомек. Это только в лесу разнюхали звери правду, а люди разнюхивать не умеют, они глазам одним верят. А для глаз: зайчик кажется мальчиком, мальчик кажется зайчиком.
Но куда приятней было бы превращенке, если бы люди его побранили, да не сделали б таких неприятностей: холодной водой вымыли и лицо и руки, а потом дали горькую хину, которая жила в хинном домике, похожем на белую толстую пуговицу.
Кухонный мальчик Ганя лежал тоже в постели, только вместо хины ему влили ложку тягучей касторки - "оттянуть глупость от головы", - сказал седой дядюшка.
Дело в том, что наутро, едва няня хватилась, что Петрика нет ни в шкафах, ни под стульями, и поднялся в доме плач, Ганя не выдержал, схватил на руки зайчика - превращенного Петрика и, дивясь про себя, что нести его так легко, рассказал старшим в чем дело: и про Духовика, и про превращения, и куда и зачем ушел мальчик-зайчик.
Плакал Ганя, просил подождать всех до полуночи. В полночь как раз превращенки между собою разменяются... Но большие ничего не поняли, большие ничему не поверили. А мать, кухарка Плакида, еще за вихор отодрала и, пихнув ногой зайца-Петрика, проворчала:
– Все из-за этого, из-за ухастого, обдеру ему завтра шкуру.
Ганя так испугался, что слова у него в горле застряли, и до самой до полуночи неподвижно лежал он в постели, нащупав под тюфяком волшебную луковку-Двоехвостку: "Духовика ночью вызову. Духовик все распутает..."
А под Ганиной постелью присел, ни живой ни мертвый, превращенный Петрик в трусливом заячьем теле.
Он дрожал, дергал носом и проклинал все, что знал на свете: Ганьку за то, что подбил обменяться, зайца за то, что лежит в чистой кровати, а он тут в грязи, в паутине, и чихнуть не смеет: услышит Плакида, возьмет да в сметане зажарит.
Сердится Петрик и на тетю, и на дядю, и на няню: "Значит, они меня никогда не любили: сменил шкурку - узнать не умеют".
И превращенный заяц тоже метался в тоске по чистой Петриковой кроватке: "Ужель всегда буду мальчиком! Есть горячее, умываться холодной водой, чистить зубы - все страшно!"
– Дай, Петринька, ноготки остригу, - идет няня с ножницами, а превращенка ушами задвигал, нос сморщил и шасть под кроватку!
Душа ведь осталась заячья: чуть что, сейчас задрожит, будто студень.
– Ай, ай, ой, ой, как он вдруг изменился, - заплакала тетя Саша.
– Розог ему, розог, пусть только будет здоровым!
– сказал строго дядя.
Одна только нянюшка ничему не дивилась: дитя растет, все это к росту.
VI
Ночью сполз Ганя кое-как с постели и вместе с зайцем-Петриком прокрался к духовке Духовика вызвать. Вот уже на луковку-Двоехвостку насадил макароны, проткнул дырки для рук и положил в духовой шкаф. Еще карамельку Ганя прибавил, не пожалел, только бы Духовик объявился.
Вдруг бежит котик Ромка, мяучит:
– В детскую дверь на ключ заперта, нету выхода, не разменяться теперь превращенкам!
Всхлипнул Ганя, а зайчик-Петрик подумал: "Съедят меня в жирной сметане!" и упал с горя в обморок. Лапки вытянул, рот разинул, лежит неживой под скамейкою.
Котик с Ганькою, оба в слезах, взялись перед печкою за руки и сделали вызов.
Злой выскочил Духовик, хмурый; вместо обычной команды "стройся" как чихнет черным дымом!
– Знаю, знаю, - ворчит, - мальчик с зайчиком разменяться не могут из-за умных старших людей. Двери заперли, ключ в карман положили. Один раз убежал думают, всегда будет бегать.
Разворчался Духовик.
Ганька с котиком стали на коленки и взмолились ему:
– Дяденька миленький, разменяйте у превращенок душки!
Духовик чихнул опять дымом и, конфузливо озираясь, забормотал:
– Я за глаза разменять не могу, надо вызвать начальника...
Духовику было очень неприятно признаться, что не он самый главный на кухне. Вот почему вместо команды "строй-ся" он чихнул только дымом. "Пусть, думает, - один только кухонный мальчик узнает, а прочая мелочь - крысы, мыши, прусаки и клопы так и считают, что я самый главный на свете".
Духовик, качаясь на своих макаронных ногах, прошел к большому котлу с горячей водой, который был вмазан рядом с плитой.
– Ваше высококухенство, Евмей Фуфаней, - поклонился, он низко-пренизко.
– Их громкобульканье!
– взвизгнул в немытой кастрюле Кастрюльник.
В котле с горячей водой вдруг из множества мелких вспух один громадный пузырь. Дулся, дулся и вздулся - куда толще всякого мыльного. Лопнул - а из него выбулькнул сам главный кухонный житель - Евмей Фуфаней.
Пузо круглое и прозрачное, сквозь него сковородки виднеются. Голова тоже пузырь, но поменьше, и руки пузырные. На руках пальцы-пузырьки. Глаза, нос и уши - все, все надутое, вот не выдержит - лопнет или вверх улетит.
– Пуф, пуф!
– сказал Евмей Фуфаней и с каждым словом пускал в воздух переливчатый крепкий пузырь. Так эти пузыри и летали, не лопаясь, над плитой.
Духовик высоко поднял колдовской прутик, ударил им изо всей силы по своей макаронной ноге, нога сломалась, он встал будто бы на колено, стегнул по другой - стал на оба и пискнул:
– Помогите, ваше высококухенство, разменять зайца с мальчиком!
– Пуф, пуф!
– опять выпустил пузырьки Евмей Фуфаней, всплеснул руками и пошел лопаться. Сначала пропали пузырьки-крошки, потом пузыри, потом толстое пузо-пузырище. Громадное пузо-пузырище так громко лопнуло, что кухарка Плакида ахнула и увидала страшный сон.