Чтение онлайн

Йельм секунду колебался, потом тоже достал служебное оружие и позвонил в дверь.

Лабан Хассель открыл сразу. Он безразлично посмотрел на пистолеты и тихо сказал:

— Не валяйте дурака.

Сценарий рассыпался, как карточный домик. Лабан Хассель был или чрезвычайно опытен, или совершенно неопасен.

Они прошли за ним в темноту. Рольставни снова были опущены, экран компьютера лил голубой свет в комнату. Чавес опять открыл ставни. Солнце уже зашло, и Лабан лишь слегка поморщился от бледного света. Казалось, ему были чужды все человеческие реакции.

Он сел и вперил взгляд в старый стол. Все было так же, как в прошлый раз, и все было иначе. Они остались стоять, держа наготове оружие. Хассель беспрекословно дал себя обыскать.

— Элизабет Бернтссон звонила из издательства, — спокойно произнес он. — Она советовала мне бежать.

— “Не пытайся меня искать”, — сказал Йельм, сел на стул и убрал пистолет в наплечную кобуру.

Лабан Хассель криво улыбнулся.

— Пробирает, правда?

— Вы его убили? — в упор спросил Йельм.

Лабан резко поднял голову и устремил на Йельма горящий взгляд:

— Хороший, очень хороший вопрос.

— Есть ли на него хороший ответ?

Но Лабан уже замолчал. Он сидел, крепко сжав челюсти, и смотрел в стол.

Йельм решил зайти с другой стороны.

— Что произошло в январе?

Молчание. Новая попытка:

— Мы знаем, что три года назад вы поступили в университет, но так и не прослушали до конца ни одного курса. Предположим, сначала вам дали образовательный кредит[35]. Но потом обман обнаружился, так на что же вы жили в последующие два года?

— Пособие, — коротко ответил Лабан Хассель. — Кажется, это называется денежное пособие рынка труда[36]. Потом оно тоже закончилось.

— В январе этого года.

Хассель посмотрел на него.

— Вы не знаете, как унизительно просить “социалку”. Когда тебе не доверяют и проверяют каждое твое слово. Вы не знаете, что значит услышать отказ. “Дело в том, что ваш отец очень популярен и хорошо обеспечен, и у нас нет оснований выплачивать вам социальное пособие”. Мало того, что он испортил мне жизнь, так мне еще из-за него пришлось от голода умирать!

— И вы возненавидели его еще больше…

— Первая угроза была спонтанной. Я просто набрал на компе то, что чувствовал. Потом я понял, что могу посылать ему письма. Постепенно это превратилось в идефикс.

— Почему вы угрожали убить своего сводного брата Конни?

Лицо Лабана Хасселя исказила гримаса отвращения.

— Это единственное, о чем я сожалею.

— Отрезать голову шестилетнему ребенку и кончить в его перерезанное горло — это…

— Перестаньте. Я угрожал не мальчику, а своему отцу.

— Вы знакомы с Конни?

— Я с ним довольно часто встречаюсь. Мы друзья. Мы даже с его матерью, Ингелой, по-моему, неплохо ладим. Мы почти ровесники. Знаете, где я ее первый раз увидел?

— Где?

— Мне было лет четырнадцать-пятнадцать. Мы с мамой гуляли по Хамнгатан. И мало того, что меня, здорового дылду, повели, как маленького, гулять с мамой, так мы еще на другой стороне улицы увидели отца с Ингелой. Он нас заметил, но нисколько не смутился, а наоборот, стал у нас на глазах лапать эту семнадцатилетнюю девчонку. Зрелище было о-го-го…

— Это было еще до развода родителей?

— Да. Конечно, ситуация дома была накаленная, но все же мы были семья, хотя бы внешне. А после этого уже никаких иллюзий не осталось.

— Что значит “накаленная”?

— Считается, что для детей лучше, когда родители открыто конфликтуют, чем когда они сдерживаются и лицемерят. Это очень опасно, ведь дети все чувствуют. В нашем доме царило ледяное молчание. Это был ад, потому что в настоящем аду не жарко, в аду холодно. Ад — это абсолютный ноль. Все свое детство я дрожал от холода в аду. Отец постоянно отсутствовал и даже если обещал, например, прийти ко мне на футбол, никогда не приходил, это повторялось из раза в раз. А уж когда он являлся домой, от него несло таким холодом, что всю квартиру сразу замораживало.

— У вас способности к литературе, — сказал Йельм, — это видно. Зачем растрачивать их на письма с угрозами отцу?

— Я думаю, это был своего рода экзорцизм, — задумчиво проговорил Лабан. — Мне нужно было изгнать из души дьявола. Дьявола холода. В принципе, мне даже посылать ему это дерьмо было необязательно.

— Лучше бы роман написали…

Лабан часто-часто заморгал и уставился в глаза Йельму. Похоже, между ними начал устанавливаться контакт.

— Возможно, — произнес он. — Хотя, с другой стороны, мне было интересно увидеть его реакцию. Посмотреть, как он себя будет вести при встрече. Какая-то глупая тщеславная надежда на то, что он доверится мне, своему сыну. Если бы он хоть раз обмолвился, что ему угрожают, я бы тут же прекратил писать. Но нет. Он ничем себя не выдал. При встречах всегда держался одинаково, одни и те же слова, одни и те же дурацкие прибаутки. Я думаю, ему даже в голову не приходило, что зло, в котором его обвиняют, это зло, причиненное им как отцом.

— А вот с этим позвольте не согласиться, — раздался от окна голос Чавеса. — Знаете ли вы, какой пароль был в компьютере вашего отца?

Лабан Хассель посмотрел на него.

— Лабан, — сказал Чавес. — Л-А-Б-А-Н.

— Как вы думаете, зачем Элизабет Бернтссон позвонила вам? — спросил Йельм. — Она даже была готова взять вину на себя, лишь бы выгородить вас. Почему она подозревала вас в написании этих писем?

— Как вы думаете, почему отец сохранил ваши письма в папке под названием “Ненависть”? — добавил Чавес. — Судя по статистике, каждый из этих файлов он читал не меньше десяти раз.

— Вы ждали, что он сделает первый шаг, а он ждал первого шага от вас, — заключил Йельм.

Лабан сидел с отрешенным видом. Но Йельм, не дав ему опомниться, пошел в атаку:

— Что случилось месяц назад? Почему ты вдруг начал засыпать его е-мейлами?

Лабан медленно поднял глаза, со стороны казалось, что это движение причиняет ему физическую боль. Однако взгляд, устремленный на Йельма, был на удивление ясным.