Душа моя

Я остановилась на выезде из двора и снова посмотрела на старый дом. Точнее, не дом – когда-то это был строительный техникум. Большое здание, теперь полуразрушенное, сквозь проемы окон просвечивало сумеречное октябрьское небо. Парадная дверь наглухо заложена кирпичной кладкой, крыльцо обступил высохший бурьян. Двор зарос густым кустарником, сквозь который дом выглядел еще более заброшенным, отстраненным… от жизни. И это странно, ведь он определенно был живым.

Было слышно, как он дышит. Чувствовалось тепло в его стенах. По пустым помещениям бродила ветром его душа. Душа у дома?..

Не знаю, почему он так меня привлекал, ведь меня определенно нельзя назвать любительницей старины. Мне всегда нравились новые квартиры, новые гостиницы, новые торговые центры. Я даже по музеям ходить не люблю, потому что в них ощущается ветхость времен, они и все их содержимое настолько обременены своей многолетней историей, что начинаешь тяготиться, едва только с ней соприкоснувшись. Вещи, дома, предметы должны быть легкими, молодыми, они должны быть готовы вместе с тобой творить новую историю.

Но в старом доме, хотя он и был полуразрушен, чувствовалась жизнь. Он жил и дышал, сгусток нерастраченной энергии, и, глядя на него, словно хотелось спросить о чем-то, или сказать о чем-то, или сделать что-то, или, казалось, сам дом должен как-то проявиться, не только своим молчаливым дыханием. Может, я чувствовала в нем родственную душу? И непонятно было, то ли эта душа удержится в развалинах, которые ее окружают, то ли отлетит, изойдет наконец, потому что не за что ей больше держаться…

Я всегда так скучала по Паше. Не верила, что так бывает, но мы расставались с ним на пару часов, и я уже думала о том, как мы снова встретимся. Было странно теперь жить без этого ощущения, пусто. Когда-то казалось, что, может, так будет легче, но теперь я не чувствовала ни облегчения, ни радости.

И девочка моя, еще неназванная, только родившаяся, былиночка моя… иссякли вдруг все силы, даже на переживания о ней их уже не осталось. Она осталась где-то там, вдалеке, словно даже нереальное что-то, а только приснившееся, никакого волнения не вызывающее…

Сзади кто-то коротко посигналил и мигнул дальним светом. Я поспешила завести мотор и выехала на дорогу, освобождая выезд со двора. Переехала проезжую часть, припарковалась рядом с домом и вышла из машины.

Сначала постояла у дерева, и на дом уже особо больше не смотрела и не думала о нем. Как будто так близко рядом с ним это и не нужно уже было, словно я объединилась с его собственным бездумьем. Присела на корточки, опустила голову на сложенные руки, зарылась лицом в темноту. Мягкий теплый ветер трепал волосы, ворошил высохшую опавшую листву. Мир вокруг полнился шуршанием и шорохами. Где ты, душа моя? Как получилось, что ты покинула меня? Или, может, это я отпустила тебя, позволила заполнить себя пустоте?

Раздался стук, словно упало что-то разрушившись. Я подняла голову, посмотрела на дом. Взгляд упал на темный провал окна, к которому я присматривалась в прошлый раз. Снова прикрыла глаза и еще послушала перешептывание ветра в сухих листьях, подставляя лицо его мягким прикосновениям. А потом встала и пошла к дому. Совершенно не думая о том, что я еще не вполне оправилась после недавних родов, легко забралась на приступочку, подтянулась, села на подоконник и через секунду очутилась в темноте полуразрушенного дома.

Я буду губы твои целовать, самые красивые в мире губы. Буду делать это тысячью разных способов – оказалось, так по-разному можно целовать… до бесконечности. Когда тебе что-то по-настоящему нравится, это никогда не надоедает…

Иве было тридцать два года, когда она встретила Пашу и вдруг обнаружила, что бывают такие люди, в которых может нравиться абсолютно все. Смотришь – и любуешься. Касаешься – и млеешь. Изнываешь от страсти, теряешь голову, занимаясь любовью. Хотя, конечно, Иве не только это в Паше нравилось – при всей его привлекательности у них ничего не было бы, если бы не ощущение душевной близости, которое возникло с первого дня их знакомства.

Ива тогда искала что-то, сама не знала что. Ей казалось, она занятие себе искала. С Альбертом они развелись пару месяцев назад, и надо было решать вопрос с работой.

В тату-салон, где тогда работал Паша, зашла просто так – понравился узор на вывеске с названием салона, вот и зашла, просто интересно стало. Застала Пашу за работой – он набивал девушке узор на плече. Хотела тут же выйти, вроде неловко отвлекать людей, но Паша ее остановил, сказал, что она нисколько не помешает.

Они так хорошо провели время тогда – она, Паша и девушка, которой он делал татуировку. Иве понравилось, как ласково, заботливо, трогательно даже он обращался с девушкой, с каким вниманием он отнесся к самой Иве. Болтали о чем-то, Паша предложил посмотреть Иве рисунки, она восхитилась его талантом, когда оказалось, что большую их часть он нарисовал сам.

– Хочешь, и тебе нарисую, – предложил он.

Так они выяснили, что Ива и не собиралась делать себе тату и что она сама рисует.

– Что рисуешь? – заинтересовался Паша.

Ива набросала на листе узор, увиденный на вывеске салона, но чуть переиначила его на свой лад. Всего пара штрихов, но смотрелось уже совсем по-другому – абстрактный символ вдруг превратился то ли в змею, то ли в огненный обруч. Было видно, что на Пашу это произвело впечатление.

– Этот узор, кстати, тоже я рисовал, – заметил он.

Девушка с интересом смотрела на Иву.

Потом втроем пили чай.

Ива с сожалением уходила из салона – так хорошо провели время, но было понятно, что такое вряд ли повторится. Не оставила Паше телефон – зачем? Знакомиться она ни с кем не собиралась, новые отношения было последнее, что было ей нужно было тогда. Да и Паша точно был не тем парнем, который мог бы стать для нее кем-то. Совсем не ее человек – и по роду деятельности, и по образу жизни, чуть ниже ее, чуть моложе, тонкокостный и мускулистый, упругий как пружина, в то время как ей, плавной и круглолицей, нужен был кто-то гораздо более основательный.