Чтение онлайн

Булавин говорил:

– Как вода подтачивает вешний лед, так и мы подточим силу лиходея Максимова.

В число отправляемых на север возмутителей попали и Акинфий Куликов с Ильей Марковым. Вручая им «прелестное» письмо, атаман строго сказал:

– Берегите пуще глаза! Большая это сила, но и большой бедой может обернуться. Коли попадетесь, грамотку изничтожьте. Не потаю: головой поплатитесь, ежели при вас найдут ее.

– Знаем, на что идем, атаман, – внушительно возразил Акинфий. – За народное дело жизни не пожалеем.

– Оно-то так, да и погибать из-за оплошности тоже не след.

Есаул снабдил Маркова и Куликова провизией на первое время, дал по полтине кормовых, и друзья пустились в дальнюю дорогу.

На выходе из лагеря им встретился оборванный старик, который вел в поводу вороного коня. Старик поспешно отвернулся и постарался укрыться за лошадью. Илье показалось знакомым его морщинистое лицо, косматые брови, седые усы.

– Смотри, батя, – сказал он, толкнув Акинфия. – То Пивень, старый хозяин наш.

– С чего тут Олексию быть? Запорожье для него могила, узнает голытьба, сразу ему конец, ведь он из богатеев. Обознался ты, Илюша!

А тот, миновав булавинских посланцев, с неожиданным проворством вскочил на коня и поскакал прочь.

Во многих деревнях Воронежского уезда побывали Акинфий Куликов и Илья Марков. Не так-то легко удалось подстрекателям пробраться с Днепра на север, в коренную Русь. Не раз грозила им смерть, но спасали их от лихого глаза шпиков, от расправы царских чиновников верные друзья в опасности – бедняки крестьяне. От деревни к деревне проводили их тайными тропами, ставили на постой к надежным людям, наказывали хозяину распускать по селу молву, что ночуют у него богомольцы.

После ужина заводился неторопливый разговор о житье-бытье, о горькой крестьянской доле. И, когда начинались слышаные-переслышаные жалобы на кровопивца помещика, на утеснителя старосту, на воеводских чиновников, Акинфий задавал вопрос:

– А вы про атамана Булавина слыхали?…

После ухода булавинских посланцев деревня начинала бурлить. Крестьяне отказывались работать на барском поле, платить оброк. Случались и более серьезные дела. Мужики собирались, вооружались чем попало, громили земские избы, расправлялись с приказными, выпускали из тюрем колодников, и те примыкали к освободителям.

Крупные повстанческие отряды во главе с выборными атаманами и есаулами становились опасны для городов. Мятежники захватили Бобров, Борисоглебск, разорили Чембар. К булавинскому движению начал присоединяться даже мелкий городской люд: посадские, ремесленники.

Мятеж начал не на шутку беспокоить царя Петра. Отзывать солдат с фронта он не хотел, а внутри страны войска было мало. Но поневоле приходилось обходиться тем, что есть.

Дошло до того, что усмирять бунтовщиков посылали отдельные роты и даже взводы из городских гарнизонов, пехотных и драгунских полков. Пехотная рота поручика Торпакова была отправлена в Воронежский уезд.

Илья и Акинфий находились в это время в деревне Городиловке, неподалеку от Ельца, Дело у них шло здесь успешно. Раза три уже было прочитано «прелестное» письмо, люди собирали силу двинуться на Елец. И вдруг разнеслась тревожная новость: приближается рота царских солдат и уже оцепила деревню.

Весть, принесенная мальчишками, которые пасли коней у околицы, вовремя дошла до возмутителей В избе, где они ночевали, топилась печь, и подметная грамота Булавина мигом, превратилась в пепел. Теперь, если в Городиловке не найдется предателя, прямых улик против Куликова и Маркова не окажется.

Деревня была занята солдатами. Акинфия и Илью привели на допрос к Торпакову. Стройный, подтянутый офицер с пышными усами пшеничного цвета сидел на террасе помещичьего дома, который не успели разгромить мужики. Небрежно поигрывая хлыстом, Торпаков оглядел приведенных и строго спросил:

– Булавинские подстрекатели? Народ смутьяните?

– Напраслину взводишь на бедных странников, – спокойно ответил Акинфий.

– Ха, страннички тоже! – ухмыльнулся поручик. – Небось на богомолье шли?

– Как в воду глядел, ваше благородие! Точно, к святым местам пробираемся.

– Ха-ха-ха! «Смолоду много бито-граблено, под старость надо грехи замаливать»? – вспомнил Торпаков былинные слова.

– Да ведь как сказать, ваше благородие, смолоду всякого было, – хитровато ответил Куликов.

Веселому поручику очень понравилось смелое вранье арестованных, а стройная фигура младшего так и просилась в солдатский строй, да еще на правый фланг, где он бесспорно стал бы украшением роты. Торпакову удалось изловить уже до десятка подстрекателей, но такой молодец попался ему в первый раз. Веселее взглянув на арестованных и разгладив пышные усы, поручик заговорил:

– Вот вам, бродяги, моя резолюция! По указу его царского величества ведено всех праздношатающихся забирать в солдаты, усмотря их здоровье. Ты, – обратился он к Илье, – как звать тебя?

– Илья Марков.

– Хочешь в солдаты волей идти, Илья Марков?

– А коли волей не похочу, неволей заберешь, ваше благородие?

– О, да ты сметлив, как настоящий солдат! Так пойдешь? Присягу дашь?

– Пойду. И присягу дам.

– Ну и преотлично. А ты…

– Акинфием Куликовым кличут.

– Ты, Куликов, для солдата староват и слабоват. И потому вот мой приговор: дадим тебе двадцать пять шомполов за бродяжничество, и ступай на все четыре стороны.

Неожиданный приговор поразил Акинфия в самое сердце. Правда, Куликов сильно сдал за последние годы, ссутулился, густая седина пробилась в волосах. Да еще и схитрил старина: приведенный на допрос, он нарочно съежился, опустил голову, чтобы стать похожим на безобидного странника.

Но расстаться с Ильей, которого он любил пуще жизни? Илью возьмут в солдаты, а он, Акинфий, пойдет один бродить по дорогам?… И произошло чудо.