Чтение онлайн

Борис проводил Арнольда до самого поезда, сел напротив в пустом еще купе, поставил между колен два пластиковых пакета.

— Жаль, что с деньгами этими так получилось, — вздохнул. — Голодным, Арнольд Палыч, ты от нас не уедешь. Вон, гляди — будет, чем перекусить в дороге. Проводник чаю принесет, я договорился, чтоб за тобой приглядывал. Хлеб есть, фрукты, помидоры, рыбные консервы. А тут две бутылки. Перцовка — дяде, Игорю Ивановичу, который в Мельнике. Смотри не выпей, отдашь как есть, непочатую. В другой — напиток манго с апельсином, возьми в автобус, на границе могут долго продержать. А здесь кое-что для начала.

Борис полез в карман кожаного жилета, вытащил пачку купюр. Тут тысяча евро — задаток. Думаю, Сонька захочет польское гражданство. Когда оформите бумаги — после свадьбы то есть, — получишь еще девять тысяч, для ровного счета. Желаю счастья… и фотки пригодятся… Борис достал из кармана плаща желтый конверт с логотипом газеты «Моряк». Фотографии на пляже получились отлично: часть явно осенние, а те, что около гриля, — как будто летние. На обороте каждой штамп: на английском, украинском и русском, что снимал Григор Блохер и что ему принадлежат права.

Борис ткнул в фотокарточку Соньки в черной кофте с декольте.

— Классная женщина, — проговорил задумчиво. — Звезда.

— Это, выходит, за фиктивный брак? — спросил Арнольд и пересчитал деньги.

— Что там между вами, не мое дело, — ответил Борис. — Только сейчас очень проверяют. Вы в Шенгене, для вас вся Европа открыта, верно? Вот фотки и пригодятся. Спросят, как познакомились, — пожалуйста, снимки. Приехал в Одессу, познакомились в «Итаке» на танцах, влюбился на пляже, пристегнули замочек на мосту влюбленных — такая вот история. Проверяют, обязательно надо подготовиться. Не боись, Арнольд. Договоритесь с Сонькой, что втирать проверяльщикам. У нее котелок варит. С ней не пропадешь.

Арнольд задумался о своем одиночестве, о Ясе, о том, что придется сказать анонимным братьям на собрании в Седльце. Деньги держал в руке. Борис Смитнов внимательно за ним наблюдал.

— Если не устраивает, можешь вернуть, — сказал спокойно. — Отвезешь Игорю Ивановичу. В Мельник-над-Бугом. Он ведь мамин дядя.

Борис поднялся. Арнольд спрятал деньги во внутренний карман черного капитанского пиджака и тоже встал.

На прощанье обнялись и поцеловались — по-украински, в губы.

Борис опять полез в карман.

— Это тоже твое.

В руке у него был Арнольдов черный шелковый шарфик — с похорон Маси. Потерянный на Малом Фонтане, или в Фонтанном переулке, или еще где-то…

Арнольд шарфик не взял.

— Оставь себе на память, — сказал. — Конец трауру.

Принтер жужжал и выплевывал страницы, пока не кончилась бумага. Тогда Адриан взял стопку листов, перенес на стол. Выбрал фломастер из букета карандашей и авторучек, взял распечатки и пошел на кухню.

Адриану было около шестидесяти. Высокий, полноватый, с заметной лысиной, с заурядными, крупными и правильными чертами. Борода с легкой проседью немного старила его, но и придавала серьезности.

Посреди просторной запущенной кухни он остановился, посмотрел на стол, а потом сквозь щель между занавесками — на улицу. Кухонный стол был тщательно вымыт. За окном по Влостовицкой улице ползли трамваи, битком набитые возвращавшимися с работы людьми. Наступали ранние ноябрьские сумерки, и в городе просыпались фонари. Студенты Collegium Antropologicum в печеночного цвета беретах смешивались с прохожими, нагруженными покупками в пакетах с рекламой супермаркетов. Адриан еще раз протер столешницу рукавом, положил листы и принялся старательно подписывать каждый. Делать это приходилось на кухне, поскольку круглый стол в комнате был недостаточно освещен, а письменный загроможден компьютером, визитницей и картонными коробками с конвертами: в одной — с тщательно выведенным адресом и маркой, в другой — только со штампом, сообщающим домашний адрес Адриана.

Пенсия позволяла ему отправлять двести писем в месяц. В мае — начале июня он все закончит, и визитница опустеет.

Уважаемый господин или госпожа, дорогой друг или дорогая — так начиналось каждое письмо. Содержание отправляемых Адрианом посланий было одинаковым, разве что, помимо польского текста, он заготовил копии на русском, французском и английском.

В будущем году мне исполнится шестьдесят один год. Единственное, что у меня осталось от прошлой жизни, — ваши визитные карточки, которые я получил от вас при разнообразных обстоятельствах: в Торуни и Быдгощи, в Варшаве, во время отпусков, проведенных в Польше, и в моих заграничных командировках. Я пишу вам всем в надежде, что хотя бы часть адресов не изменилась.

И к каждой и каждому обращаюсь с одной и той же просьбой.

Вспомни Адриана Рогатко. Вспомни, когда и где мы встретились. Откликнись. Черкни хоть пару слов, пришли фотографию — свежую или старую. Можно через интернет — мой электронный адрес в шапке письма. Вспомни меня, а если окажешься неподалеку, обязательно заходи в гости.

Я одинок, но мне интересны люди. Что у тебя, как сложилась твоя жизнь? Я прожил хорошую жизнь, хуже стало только в последнее время. Два года назад меня покинула Рена, моя жена. Дети ушли с ней. Это нормально — они ведь не от меня, хотя дочка, Эля, несколько лет назад согласилась взять мою фамилию. Ярек остался Млыновичем, а она захотела стать Эльжбетой Рогатко. Моя жена Рена вернулась к Млыновичу — своему бывшему. С которым венчалась в церкви. Можно сказать, что это тоже нормально: вернулась к нему, когда узнала, что он очень болен. Когда он написал: «Я умираю». Опухоль, метастазы, химия, облучение. Он был болен, одинок и на самом деле умирал. А она ведь поклялась, что не оставит его до самой смерти. Когда-то поклялась. Вернулась к нему, мы обсуждали это и так и сяк. Он тоже клялся, что не оставит ее до самой смерти — оставил с двумя маленькими детьми, и пропал на двадцать с лишним лет. Ни разу не появился. Работа за границей, новая жена-голландка, новые дети — вроде какие-то дети там были. Бросил Рену — казалось бы, с чего ему ждать прощения?

Ему лучше. Теперь стало лучше. Это очень важно. Мне часто приходит в голову постыдная, глупая мысль. Я мог бы желать ему смерти, когда Рена уходила. Мог бы сказать, когда она уже собрала вещи и уехала: «Пусть Млынович умрет, тогда верну ее, и детей тоже». Я никогда не желал ему смерти. А глупая моя мысль такая: «Он выздоровел благодаря тому, что я ни секунды не желал ему зла».

Оставим в покое Млыновичей. Он поправляется, она о нем заботится; раскаяние и прощение. Ярек и Эля учатся в Гааге, у них все в порядке. Почти не дают о себе знать, да у них, наверное, и нет особых новостей. Грех мне жаловаться. Я их воспитывал, принял как родных — и почти двадцать лет они меня радовали. Они были хорошими детьми, и ко мне хорошо относились — я ими гордился.

Рена ушла два года назад. В прошлом году я тоже болел, тяжело. Но не настолько, чтобы она вынуждена была ко мне вернуться. Впрочем, я не афишировал свою болезнь, сам справился. Лишился сбережений, квартиру пришлось поменять на меньшую, но у меня приличная пенсия, и я умею вести хозяйство. Столько лет этим занимался, прежде чем встретил Рену.

Новая квартира ближе к центру, я в ней все устроил удобно — иначе не стал бы приглашать. Не разыскивал бы вас, дамы и господа, знакомые и коллеги, если бы не был уверен, что кому-то могу быть полезен. Я не больной, не слабый, не бедный. В начале письма сказал, что жизнь в последние годы складывается не слишком гладко. Но у меня есть кое-какой запас оптимизма, который еще упрочился бы, если бы я мог им поделиться.