Два талисмана
Шрифт:
— А ну, повернись! — приказал актер Мирвику. Тот подчинился. Раушарни оглядел его с головы до ног, как на невольничьем рынке.
— Для стражника и воина мелковат, — вынес он свой вердикт. — Но годится в толпу народа. Или в шайку разбойников.
— Может даже наемного убийцу представить, которые без слов, — подсказал доброжелательный Пузо, — если малость подучить.
Афтан с пробудившимся интересом бросил оценивающий взор на тощего бродяжку:
— Для наемного убийцы статью не вышел. Разве что отравителем или слугой на пиру.
— Гонцом еще можно, — внес свою лепту Лейфати.
Бродяга приосанился. Никогда еще в своих мечтаниях он не залетал так высоко.
— Принят! — буркнул наконец Раушарни. — Про твое жалованье потолкуем после, когда у меня выдастся свободное время.
Смекалистый Мирвик понял, что за этой фразой звучало: «Когда уйдет твой высокородный заступник». Но это не огорчило парня. Главное — его взяли в театр!
— А чем вы тут заняты? — поинтересовался Ларш. Он не чинясь уселся на скамью и взял наполненный кубок.
— Замыслили поставить «Двух наследников», — начал объяснять Раушарни, усевшись рядом. — Всем пьеса хороша, да вот беда — с женскими ролями того… скуповато.
— И наши бабенки злятся, — фыркнул Лейфати.
Мирвик, о котором все забыли, мог бы уже уйти. Но прямого «пошел вон!» не прозвучало, и он остался стоять у двери. Ему, честно говоря, было интересно.
— Вот мы и решили подправить пьесу, — продолжал великий трагик. — Есть там монолог: королева жалуется на наглость фаворитки супруга. Та, мол, ей в глаза дерзит. Мы этот монолог решили выкинуть, а вписать сцену, где соперницы ссорятся.
— Всю ночь бьемся, а получается свара рыночных торговок! — угрюмо бросил Афтан.
— А вы бы предложили самим актрисам эту сцену написать! — предложил Спрут.
Актеры расхохотались.
— Это Барилла с Джаленой? — восхитился «воин». — Они друг дружку сожрать готовы! Такого напишут…
— …что их прямо со сцены заберет стража, — закончил за него комик.
Смех утих. Актеры снова пригорюнились.
— А вот этот кусок вроде ничего… — жалобно протянул Лейфати.
— Это где «и адаманта ревность злая тверже»? — Раушарни даже не глянул в его сторону. — Коряво.
— Начнем сначала, — вздохнул Афтан. — Королева сокрушается: мол, я собой хороша, и наряд на мне богатый, и королю я верна — а поди ж ты, сменял меня на какую-то дрянь…
Все устало призадумались.
И тут от двери донеслось:
Ужели не воспета сладкозвучно Моя краса придворным менестрелем? Ужели белизну и нежность кожи Искусные служанки не хранят? Ужели в царственном моем уборе Рубины и сапфиры не сияют? Ужели на супружеское ложе Взошла порочной я, утратив честь? Ужели за плечом моим, как стража, Не встали тени благородных предков? Как мог владелец дивного алмаза Сменять его на битое стекло?Все изумленно обернулись к Мирвику. Тот сжался под взглядами.
— А ну, иди сюда, — неожиданно тихо сказал Раушарни.
Парень на подкашивающихся ногах пересек сцену.
— А это пойдет, — хмыкнул Лейфати. — Барилла это прочитает.
— Недурно, — кивнул воин.
Комик молча налил в свой кубок вина и протянул парню. Мирвик принял кубок обеими руками.
— Ты где научился этому? — спросил Раушарни.
— А то я ваших пьес не видел! — отозвался Мирвик, к которому вернулось нахальство, едва он понял, что его выходка принята благосклонно.
Он сказал правду. Театр был для него единственной отрадой в жизни, утешением, защитой от отчаяния. Парень словно стоял под чужим окном и глядел на иную жизнь — яркую, возвышенную, богатую страстями, порой жестокую и кровавую, но никогда не скучную. И люди на сцене говорили особым языком: звучным, стройно-размеренным, изысканным, без невнятного бормотания и грубой брани.
Сколько раз бездомный юнец, забираясь на ночевку в кусты между заборами, пробовал перед сном переложить на этот удивительный язык то, что слышал днем: льстивые речи кабатчика перед зашедшим в его заведение десятником стражи, ссору шлюх из-за богатого гостя, похвалы, которые рыночный торговец рассыпает своему товару…
— Ответ королевской любовницы можешь сочинить? — уважительно спросил Афтан.
— Сейчас, — кивнул Мирвик. Сдвинул брови и выдал, почти не раздумывая:
Пусть подмастерье в ювелирной лавке Любуется огранкою рубинов. Пусть менестрель с поклоном получает Парчовый кошелек за мадригал. Пусть восхищается придворный лекарь Тем, как бела от притираний кожа. Для сброда — хлам! Король ни с кем не делит Улыбку, юность, нежность и любовь…Актеры взвыли, стуча друг друга по плечам.
— Нет, как Джалена это отчеканит! — заорал комик.
— «Для сброда — хлам!» — процитировал великий Раушарни, вложив в эти три слова такую силу презрения, что даже Мирвик вздрогнул.
— Кто-нибудь догадался это записать?! — вскинулся Лейфати.
— Пишу, — отозвался Ларш, быстро водя пером по бумаге.
— Ты — наш, парень! — торжественно произнес Раушарни. — Ты — человек театра. Мне плевать, что там у тебя вышло с судьей. Ты чувствуешь сцену и сумеешь жить по ее законам. Будет нам занавес, не будет — ты уже в труппе и на жалованье!
— Будет занавес, — быстро вставил Ларш. — Не отстану от тетки…
— А теперь надо про угрозы королевы, — напомнил «воин».
— Сделаем! — Мирвик глотнул вина. Внезапно его физиономия расплылась в глуповато-счастливой улыбке. Он обернулся к Спруту. — А ведь если бы не господин, загребли бы меня сегодня «крабы», чтоб их всех Болотная Хозяйка в один мешок — да в…
— Стой! — с внезапной суеверной тревогой перебил его Ларш. — Стой, всех-то «крабов» не кляни!..