Чтение онлайн

— Вот не догадался я тебя позвать, — слегка огорчился младший брат. — Все уже позади, Айчар. С нами были Зиннибран и Нидиор, они подтвердят, что все прошло по правилам. Я вышиб у него меч «клювом дятла» — помнишь, как ты мучил меня этим приемом?

— Лейчар… — умоляюще сказал отец. — Лейчар, мальчик мой, что произошло?

Глаза юноши смеялись.

— Похоже, отец, ты не зря платил за уроки дикции, которые я брал у Раушарни.

«Оказывается, у мальчика голубые глаза, — мелькнула у Чарагри странная, неуместная мысль. — Как у матери-покойницы… Да простят меня боги, я забыл цвет глаз родного сына!»

Усилием воли Волк взял себя в руки.

— Я сегодня же принесу благодарственные жертвы во всех храмах города, — сказал он почти спокойно. — Лейчар, ты со мной?

Юноша чуть смутился.

— Я, конечно, поблагодарю богов, но завтра. Безликие не прогневаются. А сегодня я обещал Арчели, что мы с нею вместе пойдем в театр. Актеры выбирают пьесу, которую будут ставить, когда Аршмиру надоедят «Два наследника», так что мне еще надо забежать домой, взять пару сборников пьес…

Отец отмахнулся от речей о театре. Его больше заинтересовало женское имя, скользнувшее в речи сына, словно рыбка в ручье:

— Арчели? Кто такая Арчели?

— Юная госпожа из Клана Акулы. Отец, она такая славная — веселая, смелая… А уж какая красавица!

— Сначала-то дядя с теткой меня терпели, — негромко рассказывала Авита. — Не на дорогу же им было вышвырнуть сироту-племянницу! Шипели, что я им по крови не родня… что неведомо с кем меня мать нагуляла… Но раз уж по закону отец мне имя дал — значит, не чужая, не откажешься.

Девушка сидела на краю рваного соломенного тюфяка, обняв руками колени. Рядом сидела Милеста. Она нелепо выглядела в сбившемся набок курчавом черном парике, из-под которого торчали коротко остриженные светлые волосы, и в «хумсарском» наряде, который циркачи соорудили ей в меру своей фантазии из подвернувшихся под руку тряпок. Актриса молча слушала Авиту, и глаза ее поблескивали на черном лице в скудном свете, сочившемся в щели ставней.

Мирвик стоял у двери. Время от времени плечи его вздрагивали, когда в ставни особенно сильно ударяло что-то тяжелое: циркачи еще не потеряли надежду вломиться в дом.

— Они меня не в лохмотья одевали и не объедками кормили, грех жаловаться. А что не любили — так ведь не прикажешь любить! Но потом… Я заметила, что если вот так проведу рукой по двери, — Авита скользнула ладонью по воздуху, — никто в эту дверь не войдет, пока я не разрешу. Ну, разве девчонка-подросток сумеет такую тайну никому-никому не разболтать? Челядь и так уже заметила неладное, а я похвасталась дочке одной из служанок. По секрету. Я ее считала подругой.

Удары прекратились, но возня под окном продолжалась. Похоже, циркачи пытались поддеть ставни чем-то острым.

— Ничего, — проследила Авита встревоженный взгляд Мирвика. — Мы можем распахнуть двери и ставни — все равно им не перешагнуть порога.

«Только бы дом не подожгли! — мелькнула у парня ужасная мысль. — Конечно, на огонь сбегутся горожане. Но к тому времени мы уже будем мертвы. И кто после разберет, чьи обугленные кости лежат на пепелище».

Чтобы скрыть страх, парень спросил:

— И как дядюшка с тетушкой приняли эту весть?

— Тогда я думала, что они разгневались, — печально сказала Авита. — Сейчас понимаю: испугались. Еще бы! Узнать, что девчонка, которая живет у них из милости, — Ночная Колдунья! Ты же знаешь, как относятся люди к таким, как я.

Мирвик промолчал. А что тут скажешь? Уважают только Истинных Магов, детей Кланов. Их Дар чтят как искру силы богов. А Ночные… ну, в городах их еще терпят, хотя с опаской и недоверием. А в глухомани, говорят, могут и насмерть забить кольями.

— И что же сделали… э-э… родственники?

— Заперли меня в моей комнате.

— Ну, это еще ничего…

— На четыре года, — четко сказала Авита.

Милеста ойкнула.

— Четыре года? — неверяще переспросил Мирвик.

— Да. Четыре года в комнате, окно которой было забрано решеткой — от воров, конечно же, от воров! У меня перед глазами открывался один и тот же уголок сада, который я изучила до последней веточки. Я сошла бы с ума, если бы Безликие не послали мне Гэри…

— Гэри? — тихонько переспросила Милеста.

— Наш раб, наррабанец. Я думала, что это его имя, но оказалось, что слуги дали ему такое прозвище за то, что он все время приговаривал: «Ай, гэри хмали саи!» — «О злосчастная судьба моя!» Не знаю, как этот образованный человек, прекрасный художник попал в рабство. В нашем имении он оказался последним из слуг, потому что был медлителен и путал приказания. Мне кажется, он нарочно прикидывался дурачком: пусть высекут раз-другой, зато не станут загружать работой. И эта хитрость себя оправдала: на него махнули рукой и приставили ко мне в слуги. И как же он обо мне заботился! Носил книги из дядиного собрания, рассказывал и о дальних странах, и о том, что происходило в имении, учил наррабанскому языку. Все время напоминал: я здесь не на всю жизнь! Когда-нибудь я покину эту комнату — и должна быть готова встретить большой мир лицом к лицу. Я по его совету даже танцевала по комнате, когда меня никто не видел. Пела и танцевала под это пение, чтобы не превратиться в рыхлую кадушку.

Милеста погладила Авиту по руке, но девушка не заметила этой робкой ласки.

— Я рассказала Гэри, что папа и мама, когда мы жили в Тайверане, платили знаменитому художнику Астихару за уроки живописи для меня. И художник говорил, что я способная… Не знаю, как потолковал Гэри с дядей, но вскоре у меня была стопа бумаги и угольки для рисования, а в день рождения я получила мольберт с натянутым холстом, кисти и краски… какое это было счастье! А еще он тайком, взяв с меня слово, что не сбегу, по ночам выпускал погулять. В садовой ограде сдвигались две доски, за оградой была дорога и редкий сосновый бор, почти без подлеска… так здорово было бегать там под луной!

Тут Авита нахмурилась. Даже в полутьме было видно, как резко побледнело ее лицо.

— Потом Гэри сбежал. А я загадала: если его не поймают, то сбегу и я. Его не поймали — и я, как видите, здесь, а не в дядином имении.

Мирвик подумал о том, что давно подметил в Авите странности. Уж больно быстро у нее меняется настроение. То веселая, то вдруг грустная. То загорится какой-то затеей, то разом потеряет к ней интерес. Но если она четыре года просидела под замком, то все понятно. Девица еще легко отделалась. Могли бы еще не так в голове все клубочки размотаться.