Чтение онлайн

Но именно с него и начала свою язвительную увертюру Марьяна.

– Что-то я не звала тебя в гости, пасынок. Ты на черном ходу живешь и черным ходом к себе пройти можешь.

– Значит, по-вашему, я и к Василию зайти не могу? – с отменной вежливостью заметил Востоков. Андрей Серафимович не любил скандалов и давно знал, чем может окончиться разговор с полоумной бабой.

А она не унималась.

– У Василия своя комната есть, а ты у меня гостишь, родственничек. В моей комнате. Может, оценить мои вещи пришел, товарищ оценщик? Так ваша комиссионка на них не позарится, да и я продавать не собираюсь.

– Я попозже к тебе зайду, Васек, – сказал Востоков и, не прощаясь, вышел.

Наступило неловкое молчание. Поступь главы семьи и хозяйки дома была тяжелой и гулкой.

– Что это у тебя в стене торчит? – спросила она зятя, не повышая голос. Электропровод от застрявшей в бревне дрели извивался по полу, как бечевка.

– Дрель, – откликнулся робко Михеев.

– Зачем?

– Сверло застряло. Там металлическая прокладка, должно быть.

– Зачем сверлил, херувим, спрашиваю?

От неловкости у Михеева даже лицо вспотело. Он действительно походил сейчас на потолстевшего ангела. Нетрудно было понять, почему он приглянулся Екатерине, когда она еще ходила в невестах.

– Зачем же так с родней разговаривать, Марьяна Федоровна?

– Феодоровна, – поправила она с ударением. За «фео» она боролась со всеми, кто проглатывал эту гласную, несмотря на то, что произносить так привычное русское отчество было не легко и не верно. Но именно так и называл ее покойный сожитель, протоиерей Серафим. – Что вы искали с Андреем, я догадываюсь. Так вот послушайте, – прибавила она с вызовом. – Эта «металлическая прокладка» останется в стене до моей кончины. А если вы изымете ее вопреки воле моей, я тут же извещу уголовный розыск. Государство сумеет о сем позаботиться.

Андрей и Василий, заранее сговорившись, встретились в кафе, где водки не подают. Для трезвого разговора сухой закон требуется.

– Может, коньячку возьмем?

– Плохой здесь коньяк. Сухого грузинского стребуем. Грамм триста. С пастилкой.

– Не люблю я эту кислятину. Зачем?

– Разговор у нас длинный будет. И трудный. Его сивухой не облегчишь.

– Что ж, послушаем.

– А задумывался ли ты, Васек, как мы с тобой дальше жить станем? Ты до пенсии будешь тянуть физкультуру в школе, если мускулы к шестидесяти не ослабнут, а я оценивать мебель в комиссионке. Зарплату нам не прибавят, а выгнать могут, если проштрафимся. Деньги со сберкнижки мы распылим, новых сбережений не вложим, что ж останется? Играть в спортлото до получения «сокровища» после смерти твоей Кабанихи? Только она, по-моему, умирать не собирается. Может, с тещей твоей в открытую поговорить, без ругани, по-хорошему? Вдруг снизойдет?

– Не снизойдет. Катька вчера уже пробовала.

– И как?

– Никак. Дар протоиереев, мол, дар опасный, богом не освященный, государству противный. А что за дар, не говорит.

Помолчали. Подумали. Каждый по-своему понимая, что надо искать клад умеючи, с воображением, с выдумкой.

– Вот что, Васек… а не приходила тебе в голову мысль о том, что это препятствие можно, в конце концов, и устранить?

– Приходила. Только риск большой. Страшновато.

– А ты помозгуй. Конечно, зверь баба, вся улица знает. Только отец с его иезуитской хваткой и мог с ней совладать. И вот что может получиться: значит, поссорились. Вошла колом в горло слепая ярость. Не сдержался и – нокаут, как говорят на ринге. И не надо считать до девяти. Финиш.

– Что-что?

– «Конец» по-латыни. Преставилась. С одного удара.

– Это с твоего-то удара?

– Почему с моего? Я боксу не обучен.

– Значит, мне – в тюрьму, а ты с кладом останешься?

– Клад в стене будет до твоего возвращения. Катерина проследит. А ты сразу с повинной. Ну, посидишь малую толику. По сто шестой статье Уголовного кодекса – за неосторожное убийство. От одного до трех лет. Суд все учтет: и неумышленность убийства, и добровольное признание, и отличную характеристику с места работы. Плюс зачет срока следствия и хорошее поведение в колонии. Больше года не просидишь.

Еще помолчали. Один – нахмурясь, с опущенными глазами, другой – с настырным, обжигающим собеседника взглядом.

– С одного удара, Андрей, даже на ринге не выйдет. Не убьешь.

– А ты зажми в кулаке что-нибудь металлическое. Хотя бы медную наковалешку с комода. Будто сгоряча схватил – что под руку подвернулось. Ты с Катериной поговори предварительно. Усек?

Михеевы спали на широкой двуспальной кровати, еле втиснутой в четырехметровой длины пенальчик, как называл Василий свою комнатку, выкроенную из большой трехоконной комнаты тещи. Но в эту ночь ему не спалось. Разговор с Востоковым щемил сердце.

– Ты так ворочаешься, что всю простыню из-под меня вытянул, – жена проснулась.

– Задумался.

– О чем?

– Так, всякая муть в голову лезет.

– А тебе идет: строгий ты с лица в задумчивости. Не зря тебя мать херувимом зовет.

– Я ведь о ней все время и думаю. Вот она где у меня сидит, – Михеев показал на горло.

– Не канючь, – остановила его Катерина. – Я тоже с характером и тебя ей в зубы не дам.

Михеев растерянно посмотрел на жену. Говорить или не говорить? Все-таки старуха ей – мать родная. Связь кровная, а о том, чего Андрей добивается, даже вслух произнести не решишься.

– Ты о кладе поповском забыла, Катя? – спросил он ее с укоризной.

Катерина вздохнула уступчиво – без надежды, даже без сожаления. Будто смирилась с необходимостью ждать.

– Клад у нее в стене замурован. Отдать его нам она не захочет. А силой возьмешь – государству выложит, как пригрозила. Вот ты в безбожниках ходишь, а я верующая. И как верующая скажу: блаженны нищие духом. Ты даже не знаешь, что это одна из заповедей Христовых. Только блаженства у нас давно нет, обнищали мы духом, ни воли его, ни силы убеждения уже не осталось. А ведь отец, бывало, одним словом мать укрощал, а мы, нищие духом, только казнимся. Терпеть да ждать – вот наш удел, Василий.

Нет, думал Михеев, рассказать ей о черном замысле никак невозможно. Придется стерпеть эту муку-мученическую в одиночку, пока терпится. Что такое нокаутирующий удар – он знает. Лежишь на полу, а судья над тобой всю роковую десятку отсчитывает. Можно и совсем не встать от удара – как ударить. Он всегда помнил об этом, когда ходил в тяжеловесах и не помышлял, что станет когда-нибудь рядовым учителем физкультуры.

А если рискнуть? С одного удара, без предварительной подготовки. Размахнись рука, раззудись плечо. Чистенькое неосторожное убийство. Ни одна живая душа, кроме Андрея, знать не будет, что оно спланировано. А не выйдет, так не выйдет. Пусть Андрей додумывает.