Две недели

Под утро Карташову приснился сон. Бессмысленный, путаный, как и все сны. Снилась жена, с которой он не жил уже давно, лет семь. Они куда-то идут, жена отстает, отстает и уже рядом с ним не жена, а нечто расплывчатое, неопределенное, наподобие облачка, неуловимо тающего в жарком небе. Затем ни с того, ни с сего, как это обычно бывает во сне, в руках у него новенькие дверные петли, черные, с раззенкованными дырками для шурупов, блестящие магазинной скользкой смазкой. И мнится ему, что откроется сейчас что-то очень важное, надо только малость потерпеть, подождать. Но терпеть Карташов не привык, и он порывисто напрягается душой, насильно пытаясь проникнуть в сокрытую от него тайну.

В этот миг на постель к нему вспрыгнула кошка. Вкрадчиво проступая лапками сквозь одеяло, кошка прошла по ногам, помедлила и улеглась, мягко и тяжело привалившись к левой ноге. Карташов сознавал, что петли — сон, но глаза открыть медлил, осязая ладонью прохладную тяжесть петель. Он собрал пальцы в кулак и с детским чувством сожаления и досады убедился: ладонь в самом деле пуста.

Бережно, чтобы не потревожить кошку, он отодвинул ногу, встал, прошел на кухню, поставил чайник, умылся, оделся. И все это время, пока он скатывал с дивана постель, убирал ее в шкаф под висевшие рубахи и единственный костюм, пока пил чай и собирался на работу, сон нет-нет да и напоминал о себе. Никак он не мог отвязаться, забыть его. «Может, случится чего? — суеверно подумал Карташов. — Говорят, сон иногда правду скажет». Только что случится? Жизнь его давно настроилась и текла тем ровным, равнодушным чередованием дней и ночей, праздников и будней, получек и авансов, которое, по всей вероятности, изменить ничто не могло.

Не то что, к примеру, в Исландии, где на днях очнулся от спячки вулкан и завалил пеплом целый город.

Карташов же родился и жил в Вологде. Геологическая деятельность здесь давно замерла, и даже старожилы не упомнят мало-мальски стоящего потрясения.

Работал он землекопом-трубоукладчиком в бригаде, строившей на трассе Сокольского шоссе аэродром, и принадлежал к тому широко распространенному типу выносливого русского рабочего, который может все, все у него в руках ладится, но который — если наблюдать со стороны — только и делает, что курит: в бригадном вагончике, на бровке траншеи, а то, беспечно опираясь на лопату, воткнутую в кучу песка, прямо посреди улицы, на виду у занятого, куда-то спешащего деловитого народа.

Рабочие этого типа не вполне удовлетворяют требованиям, предъявляемым расхожему понятию «современный» рабочий. Инструменты, которыми они работают, при всем желании сложными назвать трудно. Это лом и лопата, кувалда и топор, пила и мастерок. Это — сильные, умелые руки, которые монтируют плиты и кладут кирпичи; это — верный глаз, чтоб точно по визирке прокинуть трубы коллектора.

Сегодня на работу можно было не торопиться. Хотя мастер Юра Соломин велел прийти в контору к восьми — бригада отправлялась в пригородный совхоз на картошку — раньше половины девятого машина не придет. Это уж как заведено… И поэтому, уложив в старый чемоданчик полбуханки черного хлеба, две луковицы, спичечный коробок с солью, пустой мешок, стакан и складной нож, Карташов не спеша шагал вниз по улице к одноэтажному зеленому зданию конторы.

Ночью выпала обильная роса, и сейчас с крыш капало. Почти как весной.

Его уже ждали. На асфальтированном дворе конторы стояла машина с фургоном, в которой сидела вся бригада.

— Здорово, орлы! — громко, как он любил, поздоровался Карташов и по железной стремянке, зацепленной за задний борт, проворно вскарабкался в фургон.

Он надеялся, что на улице, среди мужиков, впечатление сна, непрошеная размягченность души ослабнет, пройдет, но она, напротив, становилась отчего-то даже приятной ему. И, сидя в поскрипывающем на поворотах фургоне, теперь он желал сберечь ее. Но мужики как назло не давали и на миг остаться с собой просили закурить, надоедали: чего он такой задумчивый, не влюбился ли, не пропился ли?

— Мишка, — звали с передней лавки, где резались в «секу», — иди, двинешь копеечку.

— Нынче не мой день.

— Иди, Мишука, иди. Горбатый мост проехали, твоя карта пошла.

— На, двадцать копеек дам, как денег нет, — издевался кто-то сбоку.

— Отвяжитесь, — пробормотал Карташов, а сам невольно слушал, что загибает на соседней лавке Женька Колесников.

— Помирал как-то мужик в деревне и наказал бабе своей, чтоб гроб она ему в городе купила. В городе гроб культурно сделан, кумачом обтянут, украшения разные, с виду серебро натуральное, а с боков ручки, как у самовара, чтоб нести сподручнее. Вот отдал мужик богу свою душу грешную, а баба его взяла машину и поехала в город. Купила гроб, катит обратно. Попросился прохожий какой-то подвезти. Залез в кузов, а баба с шофером в кабине. Едут они. Вдруг начался дождь. Мужик туды-сюды — некуда деться. Залез он в гроб, под дождь и закимарил. Спит он, дождь прошел, а в машину попросились знакомые шоферу бабы. Гроб увидели, сперва испугались, но залезли. Присмирели было, а потом, понятное дело, пошел у них базар-вокзал, трешь-мнешь, ни черта не разберешь. Мужик проснулся, слышит голоса, крышку чуток приподнял, голову высунул и говорит:

«Дождь-то давно кончился?».

Карташов захохотал вместе со всеми и полез к последней лавке.

— Давайте, живоглоты, карту.

Приехав на место, дядю Лешу Мойкина оставили напечь к обеду картошки и сгонять до сельмага, а сами дружной оравой направились на поле, что поднималось по пологому холму, белея картошкой в распаханных бороздах.

Работа была известная; подобрать картошку в двуручные плетеные корзины, пересыпать из корзин в мешки, грузить на прицеп колесного трактора и везти в большой сарай на вершине холма на сортировку.

В обед все расположились вокруг костра. Над прогоравшим костром стеклистым полотнищем волновался жар и, отрываясь, таял вверху. Где-то на широком просторе полей отчетливо стрекотал далекий трактор. А за сараем, в котором грохотала пыльная сортировка, низко, почти над самой землей, над деревенькой вдали висело огромное, непривычно резких, угловатых очертаний тяжелое облако. По краям ослепительно белоснежное, в глубине с легкой костяной желтизной, с четко отделявшейся на фоне яркого неба, золотимой солнцем воздушной кромкой — его, казалось, можно было рассматривать бесконечно.

Все облако было лучезарным, праздничным, но праздничным как бы внутри, про себя, и только на верху его, в недоступной, пугающей вышине, где мелькающей точкой реяла какая-то отважная птица, сгустились синие тени.

Как бы удивились, наверное, мужики, если б могли знать, что он занимается таким пустячным, не мужским делом: любуется облаком. Ведь что — облако? Вода, по сути дела.

— Да-а, — начал разговор о политике дядя Леша Мойкин, — народу в деревне мало. А почему? В городе лучше жить, все туда и бегут. Обратно — театры, кино.

Мужики засмеялись.

— Налей, Женька, ему еще одну, — посоветовал кто-то, — он тогда с обеда и работать пойдет.

— Давай, давай, — помаргивая синими плутоватыми глазками, зашепелявил дядя Леша.

— Сиди, старый пестерь, потом грузи тебя в машину, — сказал Колесников, разливавший вино.

— Начитаешься, дядя Леша, газет, — сказал Карташов, принимая стакан, — повторяешь, чего другие говорят. Не лучше в городе, а легче, не работая проживешь. А в деревне каким ты придурком устроишься?