Двое в барабане
Шрифт:
Казалось, он предусмотрел все, но одного не мог предвидеть, что первым к нему поднимется двенадцатилетний сын Миша и увидит отца с наганом в откинутой правой руке.
В последние минуты был спокоен и серьезен. Перечитал свою последнюю рукопись - письмо в ЦК. Дописал заключительные строки: "Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.
Прошу похоронить рядом с матерью моей. 13/V-56 г.".
Самым нелегким оказалось лечь буднично, как всегда, как каждый день, но совсем для другого.
Мысленно он уже простился с близкими, друзьями, которых любил, которые любили его и которых он оставлял в этой жизни.
Он простился с дорогими ему персонажами своих книг. Только Мечик, понимая все, тем не менее уговаривал выбросить наган, как это сделал сам, по воле автора в сучанской тайге. Ему было жаль свое второе "я", но он крепился, понимая, что в жизни не всегда самое страшное ее конец.
...Мысли уже были не нужны. Они мешали действовать быстро и точно. Чтоб все ушло сразу и рукоятка нагана не успела стать теплой.
Сколько раз он пережил чужую смерть. Видел пальцы Метелицы, из последних сил цепляющиеся за траву; Бакланова, сползающего с коня; Любку-Любочку Шевцову, принявшую пулю в лицо...
Он лег поудобней, не закрыв глаз...
Вдруг, помимо воли, увидел себя в далекой тайге на вершине сопки, на самой верхушке большого кедра, куда любил забираться в юности. "Огромный, чудесный, раскрытый солнечный мир лежал внизу. Сказочная красота глубоких падей, крутых склонов высоких сопок, ласковый шум могучих кедров убаюкивали и заслоняли всякий другой мир, кроме того, что был перед взором..."
Он совершенно забыл, что находится не на земле, а почти на самой вершине кедра. Отпустил ветки и шагнул...