Двойник
Шрифт:
Увидев Германа, Дания благодарно улыбнулась ему сквозь слезы и протянула свечку, затеплив ее от своей. В ответ на его вопросительный взгляд негромко сказала:
— Рак.
— Он знал?
— Знал.
«Мне не дожить до зимы», — вспомнились Герману слова Маркиша.
Он не дожил до зимы.
«Стихи — это то, что всегда сбывается».
Одним поэтом стало меньше в России.
«Отпусти ему грехи его вольныя и невольныя…»
Отпевание закончилось. Тонконогие поэты суетливо подняли тяжелый гроб и понесли к выходу. Скорбной группой следом поплыли вдовы.
Герман вышел из церкви и закурил. Какая-то бабулька, спешившая из магазина, приостановилась, привлеченная видом богатых похорон, уважительно полюбопытствовала:
— Кого хоронят, сынок?
«Поэта», — хотел ответить Герман, но вместо этого неожиданно для себя сказал:
— Меня.
— Оюшки! — ахнула бабулька. — А ты кто?
— Не знаю.
Через несколько дней, в субботу, он подъехал к парку Горького, поднялся в администрацию и отыскал радиорубку.
— Я хочу, чтобы вы прокрутили одну старую песню, — обратился он к радисту, молодому тощему парню в бейсболке козырьком назад.
— Ноу проблем. Песен у нас много. Денег у нас мало.
— Уравновесим, — пообещал Герман. — Как называется песня, не знаю. Кто поет, тоже не знаю.
— Что же вы знаете? — удивился радист.
— Слова. Они такие: «На тебе сошелся клином белый свет, на тебе сошелся клином белый свет, на тебе сошелся клином белый след, но пропал за поворотом санный след».
— Минутку! — Парень глубоко задумался, потом ринулся к стеллажам и откуда-то снизу извлек картонную коробку с магнитофонной пленкой. — Есть. Запись семьдесят шестого года. Но качество не ахти.
— Неважно, — успокоил его Герман и вручил стодолларовую купюру.
— Балуете, — засмущался радист. — За эти бабки я буду гонять ее весь вечер.
— Весь вечер не нужно. Раза два-три. Хватит.
— О`кей. Приходите еще!..
Герман пересек площадь перед центральной колоннадой и сел на парапет подземного перехода, где когда-то, двадцать лет назад, ждал Катю и гадал, придет ли она на первое в их жизни свидание. Так же, как тогда, жил своей предвечерней жизнью парк, плыло в воздухе колесо обозрения и в динамиках звучала та же песня:
Я могла бы побежать за поворот,Я могла бы побежать за поворот,Я могла бы побежать за поворот.Я могла, но только гордость не дает…