Шрифт:
Мне снова снится, что я бегу по черной лопающейся земле.
У меня грузное неповоротливое тело, глаза залеплены, в руках я сжимаю длинную дергающуюся палку.
Сердце кувыркается в груди.
Стоит непрекращающийся низкий гул.
Вокруг вздымаются и застывают черные волны, плывут хороводами огни. Из лопающейся земли тянутся толстые паучьи лапы, похожие на черные бамбуковые стебли, бьют по воздуху, скребутся, корчатся.
Одна лапа дотягивается до моей ноги и с хрустом пробивает колено, вторая ныряет под лопатку, цепляется за ребра, как крюк.
Я открываю глаза и вижу, как от окна через комнату тянется прямоугольник света – взбирается на комод, выгибается, жмется в угол.
Я отворачиваюсь к стене. Сон ушел, но сердце еще долго будет ходить ходуном, и этот гул…
Понимаю, что гул никуда не исчез – более того, он сжался, взял новую ноту и теперь больше похож на рев.
Рев перфоратора.
За моим окном – стройка. Это ее прожектор застилает комнату белыми прямоугольниками. Днями напролет стройка стучит, гудит, визжит и шипит.
Но – ночью? Перфоратор – ночью?
Я сел на кровати. Робко тикают часы. Половина третьего.
В половину третьего – перфоратор?
Рев усилился, потом стал глуше.
Я встал, прошел на кухню, ударился коленом об угол стола. Выбрался на лоджию, открыл окно.
Надо мной возвышается серая коробка новостройки с сотней черных глазниц. Из-за коробки выглядывает тонкая рука крана. Надрываются три прожектора.
Рев смолк, потом возобновился.
Я повертел головой – не может быть, чтобы это мешало только мне. Сейчас начнут по одному загораться окна, соседи будут высовываться по пояс, кто-то выйдет из подъезда.
Эта стройка у всех поперек горла стоит. Мало того, что загородили реку, так еще и шумят.
Но – ночью?
Это уже верх наглости.
Никто, однако, не высовывается по пояс, и дверь подъезда не хлопает.
Я всмотрелся в черные глазницы. Не будут же они работать в темноте? Рев поплыл в сторону, словно перемещался с этажа на этаж.
Может, это и не перфоратор? Что тогда?
На седьмом этаже моргнула желтая лампа. Рев затих.
Все?
Я постоял, прислушиваясь. Ночь была звездная, теплая – с осенью в этом году повезло. От реки тянуло дымом – по вечерам дачники на том берегу жгут костры.
Залаяла собака, еще одна, по двору пробежала целая стая, наступила тишина.
Я закрыл окно, шагнул на кухню, выпил стакан воды, постоял немного, прислонившись к стене. Потом вернулся в комнату, растянулся на кровати, стал смотреть на светлый прямоугольник.
Едва стал засыпать, снова раздался рев – такой яростный, что я вздрогнул.
Меня затрясло от возмущения. Я вскочил и принялся одеваться, ругаясь вслух. Выбежал в коридор, сунул босые ноги в ботинки, хлопнул дверью и оказался в подъезде.
Пока ждал лифт, репетировал тираду.
Лифт полз с неохотой – точно только что проснулся. В кабине пахло табаком.
Когда я вышел из подъезда, во дворе стояла тишина. Новостройка смотрела равнодушно, над ней серебрились звезды.
Залаяли вдалеке собаки.
Я пересек двор, пробираясь между припаркованными машинами и уткнулся носом в наспех поставленный забор. Забор был хилый и зиял дырами – оторванные доски валялись тут же.
Я выбрал дыру пошире и полез внутрь.
Едва я оказался по эту сторону забора, меня оглушил рев. Мне стало не по себе.
Рев покатился по округе, обрастая эхом.
Я нашел взглядом окно, в котором моргал свет, и заспешил к подъезде. Новостройка нависала, как великан, загораживая собой половину неба. Все время казалось, что из окон вот-вот посыплется строительный мусор.
Но подъезд был на удивление чист и аккуратен. Свет прожекторов протискивался на лестничные клетки какими-то осколками, обрезками, сыпался по ступеням, лип к перилам – и подъезд сплетался в причудливый серебряный калейдоскоп.
Рев забился по стенам с новой силой.
Снова стало не по себе. Я даже остановился – не вернуться ли? – но тут же себя пристыдил и взялся за перила. Предстояло восхождение.
Рев стал глуше.
На каждом этаже я выглядывал в окно, окна смотрели на реку. По ней тянулся то ли дым, то ли туман, на том берегу мерцали огни. В окружении звезд горел прожектором диск луны.
Рев затих, послышалось какое-то шевеление, звон инструментов. Я запрокинул голову, заглянул в тоннель перил, уносящийся вверх, прикинул – должно быть, все-таки седьмой, не ниже.
Между пятым и шестым я зазевался и зацепил ногой притаившуюся у перил жестяную банку. Банка опрокинулась, и на ступени хлынула широкой полосой белая краска. Банка со стуком покатилась вниз, ткнулась в стену под окном и замерла.
Тут же наверху заревело.
Я застыл. Посмотрел сконфуженно на ступени, двинулся дальше.
На седьмом ревело так, что у меня спина похолодела. Лестница выныривала в коридорчик с лифтом, а далее разбегался в обе стороны, собственно, этаж. Там стояла непроглядная темень.
Я прошел мимо лифта и заглянул за угол. В темноте можно было различить проемы, закрытые неуклюжими деревянными дверями – их жильцы будут менять в первую очередь. Крайняя дверь справа была приоткрыта, из-за нее на плитку стекало едва заметное пятно света, ударившееся обо все стены пустой квартиры, прежде чем выглянуть сюда.
Рев затих, что-то негромко застучало.
Я, не дыша, держась рукой за стену, сделал несколько шагов к двери, потом снова пристыдил себя и пошел, не таясь, нарочно шаркая подошвой.