Чтение онлайн

Он отвернулся, чтобы снять и повесить на стену своё пальто, – и не видел, как вытянулось лицо Соры-Ханы, а её глаза погасли.

– Что значит «уже поел»? Где поел?

Он задумчиво и равнодушно ответил:

– Как это где? У доктора.

После первой затяжки его лицо багровело, словно он поднимал что-то тяжёлое, а потом он долго и надсадно кашлял. Но взрослые ведь как-то курят, значит, должно же быть в этом что-то особенное? Он упрямился – и продолжал.

Отец его был бедным учителем, и, так как мальчикам курить не положено, он собирал бычки.

Позже, когда он учился в клойзе [9] , он уже завёл привычку повсюду носить с собой мешочек с табаком. Он никогда и никому не отказывал в понюшке табака, если у него было чем поделиться, а когда не было, и сам просить не стыдился.

Его звали Менаше.

Прямо из клойза реб Шоул Мараванер взял его в зятья. Реб Шоул пришёл лично. Крупный мужчина с нависающими бровями какое-то время рассматривал Менаше молча. Будущий жених был высок, широк в плечах и силён. Он был в сюртуке средней длины, наполовину хасидском, наполовину купеческом.

Реб Шоул заглянул в книгу, задал пару вопросов, поговорил о том о сём, искоса поглядывая в сторону смущённого молодого человека и, навострив уши, прислушиваясь к его скромным, кратким репликам.

А потом, привстав с длинной скамьи, тут же прервал разговор:

– Тфилин [10] бери с собой.

Как-то раз, в момент душевной близости, жена спросила его:

– Ты хотя бы скажи, что у этого табака за вкус? Дай и мне затянуться разок, чтоб я тоже знала!

Он вытащил изо рта скрученную вручную дымящуюся папиросу и поднёс её к губам жены.

Та вытянула губы трубочкой, затянулась и тут же закашлялась.

– Фу-у! – Она пришла в себя. – Дым и больше ничего!

Менаше улыбнулся.

– Дым, но хороший дым!

– Да чего в нём хорошего? Горький, и в глаза лезет.

Он рассмеялся.

– Всё равно хорошо, – настаивал он.

И вихрь пылающего смущения и пылающей смелости закружил двух молодых людей в своих бурных волнах.

Переход от нужды к жизни в достатке он принял без бедняцкой жадности. Он позволил себе одну-единственную роскошь: курил лучший табак, который только мог достать. Молодые люди из клойза прознали об этом и охотно пользовались его табакеркой.

Нехемье, старший зять реб Шоула, однажды отозвал его в сторонку, чтоб сказать:

– Что ты делаешь, эти свиньи выкурят весь твой табак!

Менаше спокойно на него взглянул:

– Как можно не дать человеку табаку?

– Глупец, ты что, не понимаешь? Делай как я: покупай табак двух сортов! – И пошёл восвояси, посмеиваясь.

Менаше промолчал в ответ, но два сорта покупать не стал.

Он проводил время в клойзе, читал Тору дома и прогуливался, опираясь на трость. Время от времени он молча подсаживался послушать беседы о делах торговых, которые реб Шоул вёл с евреями-коммерсантами. В то время каждый год принято было ездить торговать в Данциг, или в Лейпциг, или в Кёнигсберг. Реб Шоул ездил в Данциг. Своему старшему зятю Нехемье он открыл мануфактурный магазин со словами: «Сиди себе в лавке, отмеряй полотно да продавай». Нехемье попытался заикнуться про Данциг, но тесть только презрительно махнул рукой. С Менаше он и словом не обмолвился о торговле. Менаше тоже отмалчивался. Он спал со своей Итой, и не зря: у них родились близнецы, двое мальчиков.

Вечером после обрезания у обоих близнецов реб Шоул отозвал Менаше в отдельную комнату, протянул ему пачку ассигнаций и сказал:

– Поезжай.

Менаше слегка испугался:

– Я ведь даже не знаю, что и как…

– Узнаешь. Потратишь деньги и узнаешь.

Это было накануне Хануки. В канун Пейсаха Менаше вернулся обратно. Первые два праздничных дня все радовались и даже не вспоминали про Данциг. Вечером второго дня, в холамоэд [11] , реб Шоул позвал Менаше к себе в комнату.

– Ну, как дела?

– Кое-чему научился, – ответил Менаше и покраснел.

Реб Шоул кивнул.

После Пейсаха Менаше снова получил пачку ассигнаций и уехал в Данциг. С тех пор он регулярно уезжал на два-три месяца каждый год, а иногда и два раза в год.

Шли годы, и дети заполнили в доме все уголки: одни уже подросли, другие ещё ползали, а были и те, что родились совсем недавно. Реб Менаше – со временем он сделался «реб Менаше» – поглядывал на них да тихонько посмеивался. Реб Шоула уже не было в живых – и все его дела перешли к реб Менаше, так же как старый дом с большими комнатами.

Переехав в дом Мараванеров, реб Менаше продолжал жить как раньше: дважды в день ходил в клойз, ежедневно читал Тору, вечерами обсуждал дела. Заграничные поездки совершили только одну перемену в его привычках: теперь он курил сигары.

– Табак – это дело молодых, – пояснял он с улыбкой. – А человек взрослый, отец семейства, должен курить сигары. Немцы в этом смысле не дураки.

Сигары были не единственной вещью, которую принесла с собой заграница, но об этом знала только Ита. Вернее, не знала – чувствовала. Как он жил там, за границей? И вообще, что это за «заграница» такая? Об этом она не задумывалась, но ей иногда казалось, как будто её муж сделался немного выше и шире в плечах, но – удивительно! – размер его одежды совершенно не изменился. У него имелось природное свойство – улыбаться одними глазами, и этот весёлый взгляд она чувствовала всей кожей, пока жила с мужем – взгляд этот тёк, спокойный, глубокий, неостановимый, словно огромная река, которая приносила и уносила годы, проносила мимо города и бежала куда-то дальше по белу свету. Иту всё это не пугало; наоборот, она чувствовала себя очень защищённой, находясь где-то там, в мощном потоке. Бывало, она прижималась к мужу и даже пробовала затянуться его сигарой. Дело кончалось потоком слёз из глаз и спастическим кашлем, а муж легонько похлопывал её по спине и смеялся.

По дому уже расхаживали двое взрослых парней, а целая толпа мелюзги и подростков толкалась и пихала друг друга, путаясь под ногами.

Данциг больше уже не был тем, прежним Данцигом. Ита расстраивалась. Доходы падали, и это сильно удручало её; однако она не позволяла реб Менаше экономить на сигарах, и в этом он не стал возражать жене. Дело дошло до того, что семье пришлось оставить старый дом с большими комнатами и жить в съёмной квартире.

И вот однажды реб Менаше просидел целый день один у себя, полный раздумий о том, что же такое случилось с Данцигом. Он сидел, смотрел в окно, курил сигары и думал. А наутро собрался и уехал за Дон.