Дьюри
Шрифт:
— Пошли быстрее, тебе надо в тепло! — крикнул он мне.
Вбежав на небольшое крыльцо первого с краю дома, я остановилась. Дождь, прошумев первой сильной волной, теперь сеялся мелко, легкий туман шел от теплой земли.
— Грибной дождь… — проговорила я, — дома у нас сейчас грибная пора…
— На весь день зарядил, — подхватил мои слова гемма. — Ну, пошли в дом, будем чай пить с пирогами…
3
Дом оказался теплым и уютным. Пахло чем-то вкусным, сладким… Домотканые пестрые коврики лежали повсюду в большой комнате. Печь правильной квадратной формы стояла прямо посредине. Вокруг нее, вдоль стен, располагались лавки из светлого, грубо оструганного дерева, такой же буфет с гнутыми ножками. Чувствовалось, что все здесь сделано своими руками. За теплой печкой стоял стол.
Маленькое существо, спавшее на нем, свернувшись калачиком и прижавшись спиной к печке, зашевелилось.
— Опять ты спишь на столе, Ос! — воскликнул недовольно гемма. — Я же просил тебя этого не делать… Маленький он, тепла ему не хватает, вот и топим печку все лето…
Сонное лицо уставилось на меня. Смышленые глаза хитро блестели. Ос вдруг потянулся всем небольшим своим телом, и стало видно, как он мал. Очень мал — с обычную кошку.
— С самого рождения расти перестал, — проговорил опять гемма, беря под мышки малорослика и опуская его на деревянную маленькую кровать, стоявшую здесь же за печкой, — и ноги слабые у него… В тот год, как ему родиться, туманы у нас стояли страшные, с Гурмавальда… И мать его померла от паучьей чумы… Много тогда народу померло.
Ос же сидел теперь на кровати и болтал тонкими ножками. Короткие штаны не скрывали их, руки у него тоже были белые, хрупкие, словно фарфоровые, сам же он, слушая свою историю, теперь с вызовом поглядывал на меня.
— Что это вы, гемма Лой, словно оправдываетесь, — тихо прошептала я, все кутаясь в длинный мокрый плащ, — что ж я зверь какой? Вы мне лучше что-нибудь из одежды дайте, а то я вашего сынишку напугаю своими лохмотьями…
— Это меня-то, — расхохотался вдруг Ос громко. — Даже не надейся! Отец, она говорит, что напугает меня! Ты слышал? — видно было, как мальчишка с пушистыми ушами хорохорился изо всех сил, и больно было на него смотреть.
Лой же, рывшийся в тряпье, забравшись чуть ли не целиком в кованый железом сундук, что-то невнятно пробубнил ему в ответ.
А мне оставалось лишь развести руками удивленно, на что дьюри, усмехнувшись, сказал:
— Ос, накрывай на стол… Есть хочется!
Ос посерьезнел и, щелкнув длинными тонкими пальцами лохматой ручки, что-то шепнул. На стол плавно опустилась тарелка с нарезанным мясом, попадали лепешки, пироги, большой же пирог с вареньем плюхнулся начинкой вниз. Ос зыркнул серыми лукавыми глазами в спину отца и быстренько перевернув руку ладонью вниз, заставив, похоже, тем самым пирог перевернуться. Начинка вся осталась на столе. Но Оса это не смутило. Сделав руку лопаткой, он будто подцепил варенье со стола и плюхнул все это на пирог. И вздохнул с облегчением.
Дьюри, тихо посмеиваясь, уже взял солидный кусок мяса с аппетитными прослойками жира и, завернув в лепешку его, принялся есть. А гемма бросил мне вещи и покосился на сына:
— Молодец, сынок… — видя же, что я со своими тряпками не знаю, куда спрятаться, добавил: — мизере…
Я почувствовала, что покраснела. Но этого уже никто не видел. Я уже стала невидимой. Сама ведь смогла бы, наверное, воспользоваться этим заклинанием.
На всякий случай уйдя за печку и быстро переодевшись, я провела рукой по шее, груди, там где во сне был багровый толстый рубец. Ничего…
По толстому стеклу барабанил дождь. В доме была тишина. Лишь гемма Лой вздохнул шумно, и придвинул стул к столу, да под Осом скрипела деревянно кровать, оттого что он болтал ногами.
Одежда была мне впору. Серое вязаное пончо, по-другому не знаю как назвать эту вещь, и штаны. С удовольствием почувствовав себя вновь одетой, я вышла и, подтащив тяжелый табурет к столу, потянулась за мясом. Гемма Лой улыбнулся, пошевелив ушами:
— Оказывается, Харзиен, хозяйка флейты прехорошенькая! Ишь ракраснелась вся. Да-а… — протянул он глубокомысленно, глаза его прищурились, — если бы не война, милая моя, не бродить бы тебе по лесам да пустошам нашим, а жить в замке короля дьюри да радовать нас красотою и добротой своею…
— Если бы не война, гемма Лой, — ответила я, с удивлением замечая, что голос мой начинает меня слушаться, то ли оттого, что в тепле я оказалась, то ли раны в груди затягивались постепенно, и добавила уже громче: — не увидеть бы никогда мне ни Вересии, ни короля дьюри, никого из вас… Нет худа без добра, как говорит моя бабушка.
Харзиен слушал меня и молчал. А гемма ответил:
— Мудрая женщина, верно подмечено.
Ос же звонко перебил его:
— Значит, по вашему, если воин в бою погиб, то ему от этого какое-то добро есть?
Лой обернулся к сыну.
— Ты еще молод, сынок…
— Есть добро, Ос, — сказал Харз мягко, — его любимая, дети его, родители жить будут… Если же и они все погибли, то и тогда добро есть: он выполнил свой долг перед ними, он умер, защищая их…
— Все красивые слова! — крикнул Ос, разозлившись, — мне?! Мне — какое добро в том, что я — урод? — голос его сорвался.
И он заплакал, заплакал тихо. Белые, тонкие руки мальчика вскинулись к лицу, закрывая его.
Все молчали. Гемма торопливо подошел к сыну, и попытался обнять его, но мальчик изо всех сил отбросил его руку. Лой тяжело опустился на кровать рядом с Осом. Сгорбившись и опершись на руки, он смотрел в пол и молчал…
— Нет никакого добра в том, Ос, — проговорила я в наступившей тишине, мой прорезавшийся голос показался мне неприятно громким, и я добавила тише: — это — несчастье…
Ос вскинул голову и сейчас смотрел на меня, прищурившись зло и жадно ловя каждое мое слово, словно намереваясь вцепиться в меня, лишь только я замолчу.