Дзержинский
Шрифт:
Пальто на Дзержинском намокло, со шляпы, съехавшей на затылок, капало. В 1903 году январь в Кракове стоял гнилой, часто моросил дождь.
Кошутский с интересом разглядывал друга. Как он возмужал! Совсем не похож на того худенького нежного юношу, который восемь лет назад с таким пылом отстаивал социал-демократические идеи на съезде ученических кружков в Варшаве.
Несколько месяцев, проведенных Дзержинским в Швейцарии и Закопане, в санатории «Братской помощи», куда Кошутский устроил Феликса под видом учащегося зубоврачебного училища Юзефа Доманского, благотворно сказались на его здоровье. Дзержинский загорел, кожа уже не обтягивала скулы, как после побега из ссылки, и вообще он хорошо отдохнул и окреп.
На третьем этаже дома № 1 по улице Згода, где жил Кошутский, поселился господин Юзеф Подольский, как две капли воды похожий на Дзержинского.
Комната была хорошая, но цена показалась Дзержинскому высокой. Он стремился, чтобы его содержание обходилось партии возможно дешевле. И Феликс уговорил товарища перебраться на Флорианскую улицу и поселиться при канцелярии Народного университета имени А. Мицкевича, где Кошутский работал секретарем.
Дзержинский стосковался по работе. Нельзя сказать, чтобы он во время лечения ничего не делал. Читал запоем на русском, польском и немецком языках. Прежде всего взялся за «Искру» и был приятно изумлен, прочитав в номере за 1 сентября 1902 года сообщение о своем побеге. Он высоко ценил «Искру», и ему льстило, что в газете нашлось немного места и для его персоны. Внимательно проштудировал новую книгу Ленина «Что делать?». Ленинский план создания единой марксистской партии пришелся Дзержинскому по душе. Эта идея владела им с того момента, когда он еще в Вильно прочел «Что такое «друзья народа»…». Феликс решил сделать все, чтобы помочь Ленину в создании такой партии.
Работа ждала его здесь, в Кракове. И Юзеф с головой уходит в дела Заграничного комитета. Много времени и сил занимает издание «Червоны штандара» и «Пшеглонда». Чтобы освоить технику печатного дела, Юзеф даже поступил корректором в одну из краковских типографий.
«Штандаром» рабочие восхищены, он уже завоевал себе авторитет. «Пшеглонд» своей серьезностью и глубиной мысли возбуждает уважение и прочищает головы нашей интеллигенции», — писал Дзержинский Цезарине Войнаровской, представительнице социал-демократии Польши и Литвы в Международном социалистическом бюро.
«Адольф почти один должен обслуживать все издания. Он должен писать, переводить, вести переписку, борясь за кусок хлеба, работая в проклятой конторе, вечно недосыпая и недоедая. Нет людей, которые собирали бы деньги, писали бы, сотрудничали бы с нами. Одна лишь Роза — действительно поражаюсь ее энергии и творческому таланту — работает для нас очень много», — сообщает Дзержинский в том же письме, отдавая должное Адольфу Барскому и Розе Люксембург.
Однако, каких бы трудов ни стоил выпуск партийных изданий, их надо было еще доставить из Кракова через границу в Королевство Польское. Не раз Дзержинский сам пересекал границу с грузом нелегальной литературы, самоотверженно выполняли его поручения молодые социал-демократы.
Однажды в комнату, где Дзержинский правил материалы «Червоны штандар», ворвался Кошутский.
— Феликс, я женюсь!
— Поздравляю, Бронислав. От души поздравляю!
Глаза Феликса светились радостью за товарища.
— Скажи, Бронислав, это правда, что счастье придает человеку силы, уверенность в себе?
— Конечно, я сейчас горы могу свернуть! — воскликнул Кошутский.
— Вот и прекрасно. Повезешь очередной транспорт в Варшаву.
Кошутский был явно озадачен таким неожиданным оборотом дела. Но как тут откажешься.
— Ты будешь храбр, как лев, и мудр, как змий, ведь тебе сейчас никак нельзя провалиться, — напутствовал Бронислава Дзержинский.
«Конечно, нельзя». И действительно, все обошлось вполне благополучно. Счастливый жених с радостью доложил об этом Дзержинскому, вернувшись из Варшавы.
За границей проживало довольно много польских и литовских социал-демократов, но большинство из них были разъединены, оторваны от жизни партии. «Причина такого положения, — писал Дзержинский в Главное правление, — не случайна, а является результатом отсутствия и заграничной организации, которая бы находила, собирала и объединяла социал-демократические силы, пребывающие за границей».
За словами должны следовать дела. И уже в январе 1903 года польские социал-демократы собрались в Кракове на первое собрание своей заграничной секции. Секретарем секции они единодушно избрали Юзефа — Дзержинского.
Работать стало легче. Нашлись квалифицированные пропагандисты. Члены секции распространили в Кракове среди польских эмигрантов большое количество партийной литературы, регулярнее стал работать нелегальный транспорт.
И вот, когда все, казалось, шло так хорошо, только бы жить да радоваться, судьба нанесла Дзержинскому новый удар. Новая вспышка туберкулеза выбивает его из строя. И снова партия направляет Дзержинского в Швейцарию.
В Женеве Феликс встретил Марысю Войткевич. Встреча была неожиданной. Оба очень обрадовались. На Феликса так и пахнуло юношескими воспоминаниями: гимназический кружок, Заречье и юная Марыся, помогавшая ему клеить листовки. А Марыся с болью в сердце смотрела на него: изнуренный, ссутулившийся, с пересохшими от лихорадки губами, как не похож этот сегодняшний Юзеф на того виленского стройного юношу с нежным лицом и здоровым румянцем во всю щеку.
Марыся училась в Женевском университете, жила скромно, по-студенчески.
Феликс оглядел комнату. Посмотрел в окно на горы, поморщился.
— Тебе что-то не нравится? — спросила Марыся, перехватывая его взгляд.
— Здесь хорошо, прекрасно, — ответил Феликс, — но эти горы… Куда ни посмотришь, взор везде встречает препятствие. Кругом горы, и кажется, что ты отрезан от жизни, от родины, от братьев, от всего мира.
— Ну зачем же, Феликс, так мрачно.
Он посмотрел на нее как-то странно и ничего не ответил. Налил из кувшина, стоявшего на столе, в стакан молока, с удовольствием выпил. Захотелось пить и Марысе.
— Что ты делаешь?! — закричал Феликс, вырывая у нее из рук свой стакан. — Мне приходится умирать, — сказал он, подчеркивая слово «приходится», — а вам-то жить!
Только теперь страшная догадка — «чахотка» — потрясла Марысю. Но она постаралась взять себя в руки.
— Чепуха, Феликс. Ты обязательно выздоровеешь. И не смей даже думать о смерти. — Марыся сказала это, как могла, спокойно и твердо.
Феликс взглянул на нее с благодарностью. Он понимал, что ничего другого она и сказать не могла. Но важно было не что сказано, а как сказано. Ему, человеку мужественному, претили сюсюканье и соболезнование, он если и нуждался в поддержке, то именно в той форме, в какой это сделала Войткевич.