Чтение онлайн

– В другое бы время я бы тоже ее любила, – сказала она Алисе Манфред. – Как вы. Или как Джо. – Она не сняла пальто и сидела, запахнув обе полы, не давая хозяйке повесить его, в ужасе, что та увидит подкладку.

– Может быть, – сказала Алиса. – Может быть. Теперь этого никогда уже не узнать.

– Я думала, она красивая. А вовсе нет.

– Вполне.

– Вы имеете в виду волосы. И цвет кожи.

– Не надо мне говорить, что я имею в виду.

– Что он в ней нашел?

– Позор. Взрослая женщина, и еще спрашивает.

– Мне надо знать.

– Тогда спросите того, кто знает наверняка. Вы его каждый день видите.

– Не злитесь.

– Захочу и буду.

– Ну ладно. Но понимаете, я не желаю его спрашивать. Не хочу слышать то, что он мне скажет. Вы же знаете, чего я хочу.

– Вы хотите прощения, но я не могу вам его дать. Это не в моей власти.

– Нет, нет, не то. Прощение это не то.

– Тогда что? И перестаньте быть жалкой. Я не выношу, когда вы начинаете быть жалкой.

– Послушайте, вот мы с вами почти одного возраста, – сказала Вайолет. – Мы обе женщины. Скажите мне честно. Не говорите, что я взрослая и сама должна все знать. Ничего я не знаю. Мне пятьдесят, и я ничегошеньки не знаю. Мне что, остаться с ним? Я, наверное, хочу быть с ним. Да, наверное… раньше нет… А сейчас… да, хочу. Хочу в жизни хоть какой-то полноты.

– Очнитесь наконец. С полнотой или нет, у вас одна жизнь. Вот она, перед вами.

– Вы тоже не знаете?

– Во всяком случае знаю достаточно, чтобы понимать, как себя вести.

– Но разве больше ничего нет?

– Чего ничего нет?

– Тьфу ты, пропасть! Ну и где ваши взрослые люди? Мы, что ли?

– Ох, мамочка, – вырвалось у Алисы Манфред, и она тут же прикрыла рот рукой.

Вайолет подумала о том же: мамочка. Мамочка? Вот ты куда попала и не смогла больше вынести ни одного дня? Тень без деревьев, и никто тебя не любит и, покуда есть выбор, никогда больше не полюбит? Все в прошлом, кроме разговоров?

Они смотрели в стороны и молчали. Пока Алиса Манфред не сказала:

– Дайте мне сию же минуту ваше пальто. Не могу больше видеть эту подкладку.

Вайолет встала и сняла пальто, осторожно вынимая руки из рукавов, чтобы не порвать их еще больше. Потом села и стала наблюдать за работой.

– Я попыталась отомстить ему тем же. Единственное, на что у меня хватило ума.

– Дура, – сказала Алиса и рванула нитку.

– Я вот никогда не обзывала его.

– Зато он обзывал, ведь так?

– Ну и пускай.

– И что из этой мести вышло?

Вайолет не отвечала.

– Вернуло вам мужа?

– Нет.

– Воскресило из могилы мою племянницу?

– Нет.

– Мне повторить?

– Что? Что я дура? Нет, не надо. Но вот скажите мне, то есть послушайте. Все, с кем я вместе росла, остались дома. Он все, что у меня есть. Все, что есть.

– Не похоже, чтобы и это у вас было, – сказала Алиса.

Стежки, которые она делала, были абсолютно невидимы.

Сидя в аптеке Дагги в конце марта, Вайолет вертела в руках ложку с длинной ручкой и вспоминала свой утренний визит к Алисе. Она зашла рано. Самое время для домашних дел, а Вайолет знай себе гуляет.

– Я думала, все будет по-другому, – сказала она. – Не так.

Вайолет говорила о своих двадцати годах жизни в Городе, превосходных не то слово, но Алиса и не думала выяснять, что она имеет в виду. Не спрашивала ее, Город ли со своими ровными улицами был виной запоздалой ревности, ни на что не годной, кроме разве что какой-нибудь глупости? И Город ли заставил ее так мрачно оплакать соперницу, годящуюся ей в дочери?

Они вели беседу о проститутках и о женщинах с оружием, Алиса – с раздражением, Вайолет – равнодушно. Затем Вайолет молча пила чай, прислушиваясь к шипению утюга. Женщины так освоились друг с другом, что разговоры зачастую были излишни. Алиса гладила, Вайолет наблюдала. Иногда одна из них бормотала что-то – то ли себе, то ли нет.

– Раньше мне эта штука тоже нравилась, – сказала Вайолет.

Алиса улыбнулась, не поднимая головы. Она и так знала, что Вайолет говорит про крахмал.

– И мне. А мой муж терпеть его не мог.

– Из-за жесткости? Вряд ли из-за вкуса.

Алиса пожала плечами.

– Только тело знает, что ему не так.

Влажная ткань шипела под утюгом. Вайолет подперла щеку ладонью.

– Вы гладите как моя бабушка. Ворот под конец.

– Значит, была настоящая мастерица.

– Некоторые делают наоборот.

– Ага. А потом все сначала. Ненавижу, когда гладят кое– как.

– Где вы научились так хорошо шить?

– Нас, детей, все время заставляли что-нибудь делать. Как там это – про бесов и ленивые руки, сами знаете.

– Мы тоже без дела не сидели, и хлопок собирали, и дрова кололи, и в поле работали. Я понятия не имела, что такое сидеть сложа руки. Больше, чем сейчас, я никогда не бездельничала. Пахали, кололи, стирали, готовили, раздумывали, что сначала, ворот или рукава.

– Я думала, что все будет интересней. Нет, я знала, что это невечно, но, признаться, я думала, что все будет как-то… значительней.

Алиса поправила тряпку, которой держала утюг.

– А вы знаете, ведь он опять возьмется за свое. А потом опять, а потом еще раз.

– Тогда мне лучше его выгнать.

– И что потом?

Вайолет покачала головой.

– Что что? В потолок смотреть.

Алиса сказала:

– Вы хотели правду? Скажу вам правду. Если у вас осталась еще хоть капля любви, любите.

Вайолет подняла голову.

– А 'когда он опять? Вам все равно, что люди подумают?

– Подумайте о себе.

– Вы предлагаете принять? Не бороться?

Алиса хлопнула утюгом.

– За что? С кем? С несчастным ребенком, у которого на глазах сгорели его собственные родители? который знал не хуже нас с вами, какая малюсенькая эта жизнь? Или хотите затоптать копытами какую-нибудь растрепу с тремя детьми и одной парой башмаков? В рваном платье с подолом, волочащимся по грязи? Кому точно так же нужно плечо, как и вам. Ну вздуете вы ее, а она такая, с грязным подолом, а люди будут стоять вокруг и думать, что это она, ничего не видит, что ли. Никто вас и не просит принимать. Сами отдавайте.