Чтение онлайн

— Привет, Осень!

— Я не осень! Сам осень!

— А кто ты?

Но девочка не ответила и пронеслась мимо него. Ее фигурка начала быстро уменьшаться вдали. Все. Скрылась за поворотом.

— Вот так и эта осень быстро пролетит и уже не вернется назад, — промелькнуло у Николаева в голове. — Еще два месяца с небольшим, и день снова начнет прибавлять... Кто станет свидетелем этого?

Николаев уже собрался уходить, как вдруг снова увидел рыжеволосую девочку. Она неуклюже вела велосипед. Коленки были черными в ссадинах, а по лицу было заметно, что она недавно плакала.

— Что случилось? — спросил Николаев, хотя и так о многом можно было догадаться.

— Я упала и... потеряла деньги! — всхлипывая, поведала маленькая велосипедистка. — А мне велели, чтобы я купила хлеб. А велосипед сломался! — Цепь у велосипеда слетела с шестеренки и мешала передвижению.

Девочка готова была снова заплакать от вновь нахлынувших на нее переживаний. А Николаев тут же вспомнил, как когда-то его шестилетняя дочка, гордая и важная, что ей в первый раз доверили самостоятельно сходить за хлебом, пришла из магазина всхлипывая, без денег и без хлеба.

— Не переживай! Вот тебе деньги, беги за хлебом и возвращайся сюда. А я пока попробую починить велосипед.

Через полчаса девочка вернулась, села на исправленный велосипед и снова быстро понеслась по неровной дороге. Казалось, что она уже забыла о своем приключении. Еще немного и ее рыжая головка слилась с золотой листвой осени, а потом скрылась.

— Если бы это маленькое приключение стало самым горьким в ее жизни! — подумалось Николаеву.

У любви разные лики.

Любить можно не только мужчину, женщину, ребенка...

Можно любить цветок, запах скошенной травы, каплю росы, на которой играет луч солнца, первую весеннюю зелень...

Надо только не упустить мгновенье.

До сих пор помню и люблю грустного клоуна-философа с его откровениями о смысле жизни, бесшумный полет спугнутой совы, ежика, смешно перелезающего через сухую ветку, мужество тоненькой березки, распрямившейся после бури, тихое биение родничка у кромки реки, ослепительные блики солнца сквозь густую листву и такие разные, трогательные улыбки детей в ответ на мою улыбку...

Любовь разлита вокруг нас во всем мире. Нужно только поймать мгновение.

Поймать и сохранить в своем сердце.

Земля еще не остыла. Низкое солнце еще согревает неярким мягким теплом. Время от времени раздаются упругие стуки о землю. Это дуб сбрасывает отяжелевшие желуди. Я лежу на разломанной скамье лицом к небу.

Вот надо мной повисла стрекозка. Она то присядет, то взлетит, то присядет, то взлетит, словно примеривается, куда приземлиться, и наконец улетает. Но теперь надо мной кружат уже двое. Садятся на руку. То раскроют крылышки, то сложат. Они, как и я, ловят последние лучи осени, словно предчувствуя краткость этих мгновений. Нагревшись, улетают. И скоро возвращаются уже со стаей подружек. И этот удивительный хоровод, покружив надо мной, усаживается на грудь, прямо напротив сердца.

И, тронутая их безграничным доверием, я тихо и блаженно замираю.

Дочка трактирщика приглянулась ему сразу. Ладненькая, крепенькая, как орешек. Ноги, руки сильные, привычные к работе. Глаз не прячет — смотрит спокойно и прямо в глаза. И эта простота, ясность и достоинство особенно привлекали его.

Отец стал замечать, что зачастил к ним в таверну этот высоченный. Да и как не заметить; то новая кофтенка, то юбчонка у дочки, а тут и в новых башмаках щеголять стала.

Он-то сам не против — дело молодое. Да больно странный этот парень с верфи. Ни на кого не похож. Денег не жалеет, не то что эти немцы-крохоборы. Да и свои-то не больно щедры — то дай по дружбе, то в долг. А этот платит исправно. Говорит — плотник. Да что-то не верится. Ножка маленькая, да и пряжки на туфлях... не простые.

Ну вот и состоялся у них с дочкой семейный разговор об парне-то этом. И выложил ей отец слухи. Разузнал у друга своего цирюльника, что знаком с егерем барона. Да что там говорить: что откушал барон, с кем говорил, у кого засиделся — все известно. А судачат, будто пожаловал к ним на верфи инкогнито не кто-нибудь, а сам царь русский! И сама посуди, какие пряжки на туфлях, как у барона! Шутка ли!

Ну тут уж и девку разобрало. Скажи, да скажи, кто ты, а соврешь — принимать не стану. Вранья не терплю! Мурыжила, мурыжила она его, так и пришлось признаться. Так, мол, и так — правду говорят, царь я русский. Улыбнулась она ему, и снова мир и лад у них. Вот так инкогнито его и раскрыли. А всему виной — пряжки.

Уже в аэропорту за час до отлета мы услыхали о землетрясении в Армении. Группа заволновалась. И хотя ереванское турбюро гарантировало соблюдение всех пунктов контракта, лететь отказалась. Наша гид села на связь с другими городами, ища замены. Время останавливается. Начинаю вспоминать поездку туда более двадцати лет назад. Тогда храм в Гарни был еще в развалинах. Все перед глазами, как вчера. Нашей радости нет предела, мы в Гехарте. Мы шалеем от непостижимой красоты храма на горе, высеченного прямо в горе. Здесь небо так близко! И хочется остаться здесь навсегда, ну хотя бы еще на день. Пока рисуем — возле крутятся собаки и дети. Дети сопровождают нас повсюду. Мы угощаем их столичными сладостями. Они исчезают и приносят нам мясо, лаваш, пиво. Потом до нас долетают звуки флейты, потом пение... Языка мы не знаем и потому душа открывается напрямую. В душе неизмеримая тоска, в песне — многовековой трагизм невозвратимости потери, многократно усиленный горным эхом.

Тут мне приходится вернуться к настоящему, потому что объявляют наш рейс. Группа выбрала Среднюю Азию. Я к ней совсем не готова, но других десяти дней у меня не будет, так что будь что будет.

Мы на окраине Бухары. Высохшая земля. Ни деревца, ни кустика. Жара удушающая. Стоим возле мечети Чор-Минор. Прослушала перевод названия. Но звучит поэтично. Здесь и грусть и чары. Но мне не до грусти и не до чар. Голова лопается от прямого попадания солнечных лучей в мозг. Почти ничего не вижу. А если замечаю, то как во сне. Ждем местного экскурсовода. Молодая, бойкая девица с острыми глазами и гортанным голосом отпирает дверь. Откуда у них такие голоса в жару? Из галереи попадаем во внутренний двор. Ничего не слушаю. Единственное желание — спрятаться в тень. Прислоняюсь к стене. Группа проплывает мимо меня в одну из башен-минаретов. Краем уха слышу, будто сверху открывается прекрасная панорама. Вижу, как один за другим экскурсанты исчезают в проеме двери. Пойти, что ли? Может, там прохладнее? Наверное, я сильно отстала, потому что, когда поднимаюсь, ни голосов, ни шагов не слышу. Ползу вверх. В голове бьет колокол, на ногах — пудовые гири. Господи, как все это вынести? Впереди небольшая площадка, на которой можно хоть дух перевести.

Навстречу мне спускается монах в длинной рясе с капюшоном. Лицо закрыто, и я вижу только линию подбородка. Разве мечеть действующая? И наряд какой-то, — проносится в голове. Он тоже останавливается. Ну что? Вопрос его звучит так естественно, будто мы тысячу лет знакомы. Что, — отвечаю я — наверное, не доползу. Сил нет! И вообще не переношу винтовых лестниц! Зачем тогда лесть? Зачем! Говорят, с галереи — потрясающий вид, Правда, я с трудом переношу высоту, но ощущение высоты меня завораживает! Помню, однажды я попала в Большой на балкон. Это у самого потолка. Люстра огромная, тихо-тихо качается, вот-вот упадет! Люди в партере, как маленькие нарядные куколки, а вся хореография — как на ладони.