Шрифт:
Annotation
60-е годы XIX в. Ирландия сидит на бочке с порохом, Фенианское Братство готовит восстание, а британские солдаты отлавливают диверсантов. Эффи Стенхоуп была далека от политики и национальных распрей, но когда судьба сводит ее с Оливером О'Брайеном, их запретная и опасная связь грозит обернуться трагедией.
Филимонова Алена Николаевна
Филимонова Алена Николаевна
Эффи Стенхоуп
– Эффи, милая, закрой окно, - попросила леди Элинор Стенхоуп и в доказательство своих слов зябко повела плечами под тёмно-фиолетовой тальмой , отороченной горностаем.
Молодая девушка, сидящая напротив, с сожалением отвернулась и задёрнула бархатную штору. Эффи была абсолютно уверена, что матери не холодно, и причина крылась в том, что ей не нравилось, когда дочь высовывается в окно. Дамы из высшего света так не поступают.
– Интересно, миссис Мальсибер решится выйти в свет, после того жуткого скандала?
– леди Элинор говорила об этом уже целый месяц.
– Ну, она же американка, милая, - усмехнулся Эдвард Стенхоуп, и его густые, пепельного цвета усы, плавно переходящие в бакенбарды, поползли вверх, - а они не считают это скандалом.
– Но это же ужасно!
– не унималась графиня.
– Подумать только! Развод и второй брак!
– она подёрнула худыми острыми плечами, - я уже никогда не смогу пригласить её к нам на чай.
– Но ведь её первый супруг, - Эффи на секунду задумалась, стоит ли говорить такое , но всё же решилась, - предпочитал... кхм... общество своего парикмахера.
– Эффи!
– леди Элинор схватилась за сердце, точно первый раз услышала сплетню, ходившую в высоких кругах уже целый год, - разве можно вслух говорить о подобных вещах?
Она повернулась к мужу, ища у него поддержки, но мистер Стенхоуп и сам едва сдерживал улыбку.
– Простите, матушка, - Эффи отвернулась к окну, чтобы мать не увидела выражение её лица, - я это не подумав сказала.
На деле же ей было обидно за леди Мальсибер, которой Эффи втайне восхищалась. Вот это по-настоящему свободная от условностей и предрассудков женщина! И не так уж важно, была ли у этих сплетен реальная почва, Эффи волновало иное - Джоанна Мальсибер, не боясь быть осужденной и изгнанной из света, бросила вызов целому миру.
– Впредь сначала подумай, перед тем как сказать что-либо, - леди Элинор покачала головой.
– Тем более, сегодня.
Будь на то её воля, думала Эффи, она с удовольствием осталась бы дома или отправилась на прогулку с Кэлом, который не раз спасал её от необходимости посещать ужины вместе с родителями. Но старший брат постигал основы юриспруденции в Сорбонне и сейчас, должно быть, коротал вечер где-нибудь на Монмартре.
Эффи cдвинула шторку и выглянула на улицу. Во Франции сейчас, наверное, гораздо теплее. В чернильно-синем небе блестят далёкие звезды, и легкий ветерок колышет молодую листву на ветвях каштанов.
В Лондоне апрель выдался холоднее обычного. Привычные для этого времени года дожди то и дело сопровождались мокрым снегом, точно зима не хотела уступать место весеннему теплу; ветер приносил с Темзы промозглые ветра, а по ночам серые тучи скрывали звёзды. Сегодняшний вечер не отличался от прочих - затянутое облаками чёрное небо, густой смог, низко повисший над городом и стук дождевых капель о крышу экипажа.
– Ставлю пятифунтовик, что Джоанна появится, - сказал Эдвард, заранее зная, что никакого спора не выйдет.
Его супруга, придерживалась мнения, что истинные леди не участвуют в пари.
– И ещё пятифунтовик, что она придёт с новым мужем, - весело добавила Эффи.
– Вся в отца...
– сокрушенно покачала головой леди Элинор, - я лишь смею надеяться, что всё сказанное, не выйдет за пределы этой кареты.
Впрочем, насчёт последнего Элинор не волновалась. Несмотря на то, что у её дочери был острый язычок и своевольный характер, на людях она вела себя безупречно. В лондонском свете Эффи считалась хорошенькой. Хрупкая и невысокая, светлокожая с вьющимися волосами, цвета спелого каштана, она соответствовала духу времени. Маленький, острый нос, тонкие, красиво очерченные губы являли классический образец викторианской аристократки. И только глаза выбивались из этой картины - живые и дерзкие, они смотрели из-под широких ухоженных бровей совсем не так, как подобает знатной леди.
Элинор гордилась своей девочкой, но редко хвалила её, боясь, что этим может взрастить и без того чересчур смелый для женщины нрав.
Перед выездом на Комптон стрит, кучер остановил экипаж, чтобы дать дорогу пересекающей улицу карете, чем тотчас воспользовались уличные попрошайки.
– Не найдётся ли у вас пенни, добрая мисс?
– за окошком, вытянув руку, стояла худая как сушёная рыба женщина в грязных обносках.
Эффи невольно скривилась от вспышки минутной брезгливости, но потянулась к кошельку.
– Только не прикасайся к ней, - леди Элинор зажала нос надушенным платком, и всем своим видом показала неодобрение, - она наверняка чем-нибудь болеет.
Эффи достала из кисета трёхпенсовик, бросила нищенке, но промахнулась и монета упала в глубокую лужу. Экипаж тронулся дальше.
Нищие всегда вызывали у неё смесь жалости и отвращения. По возможности Эффи старалась раздавать милостыню беднякам, но, как и мать, не могла скрыть неприязни.
– Видишь, как живут некоторые, - сказала миссис Стенхоуп, - эта женщина наверняка отдала бы полжизни, за то, чтобы оказаться на твоём месте, а ты не хочешь ехать на приём к Говардам.
Эффи не стала отвечать. Она давно уяснила, что спорить с матушкой себе дороже, да и потом, не стоило портить вечер. И кто её за язык тянул упомянуть о пристрастиях первого мужа леди Мальсибер? Порядочной даме вообще не пристало знать о таких вещах, и, тем более, говорить о них вслух да ещё при родителях. Но Эффи много знала об этом достаточно много: около года назад кузина Маргарет принесла ей сборник рассказов "Моя секретная жизнь" , где Эффи вычитала такое... Первый раз, когда она только открыла неприметную с виду книжонку и прочла несколько абзацев, щёки её покрыл алый румянец стыда. Потрясённая увиденным до глубины души, Эффи захлопнула книгу и отбросила её в сторону, точно обжёгшись, но уже через несколько минут руки вновь потянулись к запретным страницам. До глубокой ночи Эффи, заперевшись в комнате и задвинув полог кровати, читала откровения автора. Её бросало то в жар, то в холод, ладони вспотели, но вместе с тем, где-то внутри явилось новое, неизвестное доселе чувство - странное и пугающе-сладкое.