Шрифт:
Здравствуйте! Меня зовут Кристина. Листаю вот свой дневник и улыбаюсь. Бог ты мой, сколько уже прошло лет! Даже чернила изменили свой цвет, и почерк у меня совершенно иной теперь. Интересно так. Как же стремительно летит время, а, главное, куда? Куда оно так несется?
Сколько себя помню, я всегда вела дневник. Не припомню только, что послужило тому причиной. Дневник, дневник, записи из него и стали основой моего рассказа. А написала я его, потому что запуталась, окончательно и бесповоротно, не по себе мне как-то последнее время от всей этой истории. Стала терять я уверенность в правоте своей. И не пойму вот, плохо это или хорошо. Да и время, как оказалось, не на моей стороне. Заранее благодарю вас за внимание. Ну, начну, пожалуй.
Маму свою я не помню. Это теперь я знаю, что умерла она при родах, а тогда, в детстве, трагедия эта окутана была ореолом какой-то мифической тайны. Чего только не рассказывали мне про это отец и бабушки, всего так много, но всегда для меня до конца не понятно. Будучи совсем маленькой, я не чувствовала большой разницы между мной и моими сверстниками. Мы играли в песочнице, и нас, в основном, окружали бабушки. Но тогда-то я впервые и услышала слово «мама»: какая-то девочка звала так молодую женщину, и, помню, меня это очень сильно поразило. С того момента и начались мои вопросы. И это: «А почему у меня нет мамы?», – уже не покидало меня никогда. Помню, в садике, еще до школы, доходило иногда до слез. А поводом могла послужить любая мелочь, любой предлог, например, поцелуй какой-нибудь женщины своего чада. Бедный отец из кожи вон лез тогда, да и бабушки тоже, чтоб я ни в чем не нуждалась и не чувствовала себя чем-то обделенной или ущемленной. Но Вы же прекрасно понимаете, что это невозможно. Кто и что сможет заменить материнскую ласку и любовь – никто! И ребенок чувствует это на подсознательном уровне, причем постоянно. В школе слез уже не было, но мои внутренние переживания усугубились внешними факторами. Дело в том, что теперь вопросы задавала уже не я, а мне. Моих одноклассниц и одноклассников интересовало, почему у меня нет мамы. Как вот ответить? Если сама до конца не понимаешь – «А правда, почему?»…
Настя появилась у нас в третьем классе. Этот момент я хорошо запомнила. Мы уже пару недель учились тогда после 1-го сентября. И тут утром является она со своим воспитателем из детского дома. И наша учительница представила ее классу. Все молча внимательно рассматривали, изучая новенькую. Для нас слово «детский дом» было чем-то пугающим. А она, слегка наклонив голову, исподлобья глядела на нас. «Волчонок», – подумала я. И не я одна, как оказалось позже. Ее так за глаза и прозвали потом – «волчонок». По иронии судьбы ее посадили со мной за одну парту. Просто я тогда сидела одна. Вот сейчас думаю – а сблизились бы мы, если бы нас в то время не усадили вместе? Думаю, да, нас потянуло друг к другу. Как бы правильно выразить это, подобрать слова – противостояние, что ли, да – противостояние остальным детям, детям из полноценных семей. Это казалось важным, и рассаживание здесь совершенно ни при чем. Хотя поначалу Настя не шла на контакт даже со мной. Говорю же, – волчонок, причем затравленный. Позже я узнала, что родную мать она также не помнила. После ее смерти отец вновь женился, и вот свою мачеху она-то и считала матерью. В их семье появился еще один ребенок, а когда не стало Настиного отца, мачеха и определила девочку в детский дом, оставив при себе только свое дитя.
Случилась ситуация, когда Настя заступилась за меня. Неожиданно так для всех, ошеломив тем самым обидчиков. И больше никто и никогда уже нас не трогал. Связываться с волчонком не горели желанием даже отпетые хулиганы. Ну, а мы сдружились. Я уже тогда пыталась вести дневник – ну, дневником, конечно, это трудно назвать, так, записи событий, что потрясли и удивили меня. Повторюсь, сейчас с улыбкой перелистываю ту наивную писанину, только для этого и стоило тогда записывать. Настя первое время мне постоянно врала. Меня это так удивляло. И я, поймав ее на очередной лжи, обижалась, злилась, пыталась говорить с ней об этом – или, наоборот, демонстративно не разговаривала. Сейчас-то мне понятна ее реакция на окружающую действительность, она просто не умела иначе. Спустя несколько месяцев Настя все же впустила меня в свой внутренний мир. Естественно, не сразу, постепенно, но был такой момент, когда она поняла, что мне можно доверять, перестала врать, и дружба наша крепла день ото дня. Весной я впервые пригласила ее домой, почему только весной? Да с ней вообще все сложно, с Настей этой, не как с обычными детьми. Пришлось упрашивать папу идти в детский дом, получать разрешение на право забирать Настю на выходные. Отец отнесся к моей просьбе с пониманием, он вообще всегда шел у меня на поводу. Взрослые, я имею в виду учителей и Настиных воспитателей, не препятствовали нашей дружбе, наоборот, можно сказать, что они ее поощряли. Настя заметно подтянулась в учебе. Мы стали забирать ее на выходные и даже ездить ко второй бабушке (матери отца) в деревню. Настя менялась на глазах, словно оттаивая, как айсберг в теплом море. Ей интересны были такие вещи, которые мне казались обыденными – ну, совместный завтрак, например. Или ужин. Она даже еду рвалась готовить вместе с бабушками, охотно во всем им помогая. Меня такое не интересовало совсем. А еще на фоне Насти я совершенно не чувствовала себя сиротой. У меня ведь был отец, причем всем отцам отец, и прекрасные бабушки, и даже дедушка, по линии отца. И все меня любили и, может, более подчеркнуто, чем других детей. Так вот Настя и вошла в нашу семью.
Конец ознакомительного фрагмента.