Чтение онлайн

Вера тихо проговорила:

— Миша… У него были друзья в той экспедиции…

Археолог негромко проговорил:

— Я знаю об этом. Он мне объяснил… кое-что. Михаил — не самый открытый в этом плане человек. — Он криво усмехнулся, а Вера улыбнулась ему в ответ, но в её глазах затаилась тревога.

— Я взял с него слово, что он ничего не предпримет, пока мы не проконсультируемся с полковником.

У Росса сразу стало легче на душе.

— Это ты хорошо придумал, Эш. Надо отправить кого-то туда, к нашим умникам. Пусть учёные разберутся, что это за хворь и вообще как нам быть.

Гордон кивнул.

— Я хочу попросить вас, чтобы вы помогли мне скопировать записи из блокнота Павла, — мне бы не хотелось, чтобы он совсем истлел и рассыпался, — сказал он. — С блокнотом Светланы будет работать Михаил — он сам на этом настоял. Сказал, что время для такой работы у них выдаётся, когда они прячутся от летунов. Как только у нас будут копии этих записей, я отправлю Виктора в наше время с отчётом, и мы будем ждать решения Зинаиды, а уже потом действовать.

Морщинки на лбу у Ирины разгладились.

— Хорошо, — сказала она по-русски и добавила по-английски: — Очень хорошо.

То, что Саба обнаружила у себя в комнате включённый компьютер, стало для неё сигналом — следует посвятить себя изучению этого аспекта местной науки.

Два дня она заставляла себя садиться к монитору, то дрожа от озноба, то пылая от лихорадки. Она старательно изучала йилайлскую клавиатуру.

Эту работу музыковед чередовала с просмотром записей пропавшей русской экспедиции, сохранённых на жёстком диске её ноутбука. Растревоженное лихорадкой воображение создавало фантазии, которые казались реальными. Когда Мариам не занималась ни тем, ни другим, она включала аудиосистему и слушала йилайлскую музыку. Голоса певцов, исполнявших Великий танец, взмывали ввысь и опускались. Чем-то это напоминало музыку дорце, которую она слышала на родине, в Эфиопии. Эта музыка переплеталась с повседневной жизнью, она отмечала не только маленькие события дня — пробуждение, отход ко сну, различные трапезы, но и звучала на свадьбах и похоронах, на всевозможных празднествах, устраиваемых на протяжении года.

Местная музыка, в отличие от музыки дорце, оставалась для Сабы непонятной. Её детство прошло под музыку дорце. Она слушала йилайлскую музыку и улавливала какое-то сходство, родство, некую потребность, присущую обоим, совсем разным народам, — потребность выразить в музыке танец жизни и смерти.

Но подлинное понимание пока ускользало от неё. Все успехи имели разрозненный вид, походили на немногочисленные кусочки большой головоломки. Думать об этом было неприятно, но, хотя эфиопка мысленно гнала от себя этот образ, сознание постоянно показывало ей её цель в виде осколков стекла — или зеркала, — которые следовало собрать воедино. Но прикасаться к этим осколкам и ранить в кровь пальцы нужды не было: появлялись заботливые руки призрака — руки Екатерины, лингвиста из состава пропавшей экспедиции. Мариам придавала такое большое значение её советам, что многие записи Екатерины заучила наизусть, и теперь стала ощущать за этими записями слова человека.

Когда тело Сабы уставало и она вынуждена была ложиться, приходило время бесед с Екатериной. Во время одного из инструктажей на Земле она видела фотографию русской-лингвиста и теперь отчётливо представляла себе её лицо — скуластое, с широко расставленными тёмными глазами, коротко стриженными чёрными блестящими волосами, тронутыми сединой. Форма головы у Екатерины была такая, как у монгольских предков — сильных, непоколебимых, отважных.

Мариам, принадлежавшая к совсем иной народности, все же ощущала странное родство с русской.

Транс, в который впадала музыковед, порой становился таким глубоким, что призрак казался ей совершенно реальным человеком.

«Слушай, — повторяла Екатерина снова и снова. — Слушай за пределами времени».

А дальше звучали фразы со странными глагольными временами.

Озадаченная диковинными видовременными конструкциями йилайлского языка, Саба углубилась в исследование чувственных противоречий. Она обнаружила, что один ряд клавиш содержал элементы, с помощью которых модуляции голоса приобретали эмоциональную окраску, и тогда обычные идеографы наделялись несколько противоречивыми оттенками значения. Почти как дзенские коаны — «зелёный вкус» был столь же парадоксален, как известный «хлопок одной ладонью». Профессор начала улавливать связь между странной системой глагольных времён и противоречивыми эмоциональными модуляциями. Но ухватить проблему целиком ей никак не удавалось.

«Образ, — говорила она призраку лингвиста. — Наверное, ты это почувствовала, да? Ведь это ты раскидала осколки этого зеркала».

«Это не зеркало, — отвечала Екатерина. — Это — окно. — Она улыбнулась, и её глаза стали похожими на полумесяцы. — Найди образ, Саба Мариам. Найди образ — и освободи меня».

Женщина с трудом поднялась с кровати, попила воды и села к компьютеру.

— Осколки… — бормотала она. — Осколки…

Но снова и снова её останавливало собственное неведение.

В конце концов она заставила себя подняться и, прислонившись к стене, дождалась, когда волны темноты, заполонившие поле зрения, отхлынут. Тогда музыковед надела балахон и, выйдя из комнаты, направилась в ту сторону, где находился зал переводов.

Добравшись до него, Саба поняла, что потеряла счёт времени. Было очень поздно.

Не просто поздно — была глубокая ночь, и по зданию ходили только йилайлы.

Женщина пошла обратно, поскольку правила ей были известны: ни подходить к йилайлам, ни заговаривать с ними первой она не имела права.

Существа с тонким, вытянутым, как у ласок, телом не обращали на неё никакого внимания. Музыковед в неуверенности остановилась и стояла так, пока её внимание не привлёк шелест подола балахона, задевавшего пол.

Перед ней стоял Жот и смотрел на неё не мигая.

— Пойдём. Иди за мной, — прогудел он.

Саба, ни о чем не спрашивая, вошла следом за наставником в ближайшую комнату, где увидела компьютер. Профессор села на скамью и, заставив себя забыть о боли, сковавшей голову и шею, легко пробежалась по клавишам.

На самом деле клавиши располагались слишком далеко одна от другой, и это было не так уж удобно. Женщина живо представила себе длинные, с двумя фалангами, опушённые мехом пальцы четырехруких йилайлов.

— Хорошо, — сказал Жот. — Начинай.

Саба набрала выученные комбинации и, поскольку учитель молчал, перешла к тем, которые придумала сама.

Передвигаясь, как обычно, с редкостной быстротой и плавностью, Жот склонился к клавиатуре и сам набрал несколько комбинаций. В итоге на экране появились символы.

— Смотри, — сказал он. — Откажись от тех связей, которые ты усматриваешь…

И снова потянулось бесконечное время. Женщина работала, следуя указаниям наставника. Лихорадочное состояние постепенно нарастало, но она ощущала и озноб, и жар, и боль лишь краем взбудораженного сознания. Она все отбросила. С ней остался только образ Екатерины. Профессору казалось, что она стоит у неё за спиной, смотрит и одобрительно кивает.