Чтение онлайн

— Мы сейчас устанавливаем факт, что об этих вещах шел разговор на совещании. Вы теперь это не отрицаете?

— Частично эти проблемы обсуждались, но не так, как здесь записано.

— Я хочу сделать вывод, что это совещание подтверждало основной план захвата территорий Советского Союза?

— Это правильно. Но я должен подчеркнуть, что я, как отмечено в протоколе, не разделял эти безграничные предположения. Заметьте, здесь сказано следующее: «В ответ на длительное обсуждение этих вопросов рейхсмаршал подчеркнул важнейшие моменты, которые в настоящий момент могли быть для нас определяющими: обеспечение народа продовольствием, обеспечение в нужной степени хозяйства, а также налаживание безопасности путей сообщения». Я хотел свести безмерную дискуссию — следствие опьянения победой — к чисто практическим вопросам.

— Опьянение победой имело место, я согласен, но из ваших объяснений не следует, что вы возражали против присоединения Крыма к империи. Это так?

— Я не имел никаких оснований для этого.

— Вы выступали на совещании рейхскомиссаров оккупированных областей шестого августа сорок второго года?

— Дайте, пожалуйста, протокол.

— Пожалуйста. Ознакомились? Итак, я спрашиваю, вам были предоставлены фюрером исключительные полномочия в вопросах экономической эксплуатации оккупированных территорий?

— Я уже признал, что несу ответственность за экономику в оккупированных странах, но лишь в связи с теми директивами, которые я давал…

— Следовательно, учитывая ваши особые полномочия, ваши требования были обязательными для участников совещания?

— Да.

— Обращаю ваше внимание на сто восемнадцатую страницу стенограммы того совещания. Нашли?

— Да.

— «Раньше все казалось проще. Тогда это называли разбоем. Это соответствовало формуле отнимать то, что завоевано. Теперь формы стали гуманнее. Несмотря на это, я собираюсь грабить и грабить эффективно… Вы должны быть как легавые собаки. Там, где имеется еще кое-что, и в чем может нуждаться немецкий народ, это должно быть молниеносно извлечено со складов и доставлено сюда». Это вы говорили?

— Могу предположить, что я это сказал.

— В мае сорок первого года ОКВ разработало директиву о безнаказанности немецкого солдата за преступления, совершенные против местного населения. Такого рода директива должна была вам докладываться?

— Этот документ непосредственно мне послан не был. В сопроводительной бумаге сказано: «Штаб оперативного руководства военно-воздушных сил, главный квартирмейстер».

— Но вы согласны с тем, что по своему положению должны были знать этот документ?

— Нет, ибо в противном случае этот документ был бы отправлен непосредственно мне, главнокомандующему, а не генерал-квартирмейстеру.

— Вам должны были доложить об этом документе?

— Если бы мне докладывали о каждом документе, которые проходили по отдельным инстанциям, и не требовали моего вмешательства, я бы потонул в море бумаг. Мне докладывали только о самых важных вещах…

— Вам докладывали только самые «важные вещи»… А об уничтожении городов, об убийстве миллионов людей вам не докладывали? Это все проходило по «служебным каналам»?

— Если какой-то город должен был быть уничтожен авиацией, такой приказ был бы отдан непосредственно мною.

— Вам известно об установке Гиммлера по поводу уничтожения тридцати миллионов славян?

— Это был не приказ, а всего лишь речь.

— Но ведь в германском тоталитарном государстве имелся лишь один руководящий центр — Гитлер, вы, его заместитель и преемник, и самое ближайшее окружение. Мог ли Гиммлер давать установки об уничтожении тридцати миллионов славян, не имея по этому вопросу указаний Гитлера или ваших?

— Гиммлер не издавал такого приказа. Он произнес речь в том смысле, что тридцать миллионов славян должны быть истреблены. Если бы Гиммлер действительно издал приказ подобного рода, то он должен был бы спросить об этом не меня, а фюрера.

— Я не сказал о приказе. Я говорю об установке. Вы допускаете, что он мог дать установку без согласования с Гитлером?

— Не существовало директивы, которая бы была дана Гитлером на уничтожение славян.

— Айнзацгруппы СД занимались массовым уничтожением советских граждан. Не являлась ли деятельность айнзацгрупп СД результатом реализации заранее разработанного плана уничтожения евреев, славян и других народов?

— Деятельность айнзацгрупп была совершенно секретной.

— Значит, миллионы немцев знали о творившихся преступлениях, а вы не знали… Ваш свидетель Бодешатц заявил здесь, в суде, что в марте сорок пятого года вы сказали ему, что много евреев убито и за это придется дорого заплатить.

— Свидетель Бодешатц так не говорил.

— Как же он говорил?

— Он повторил мои слова: «Если война будет проиграна, то это обойдется нам очень дорого».

— Почему? За убийства, которые вы совершали?

— Нет… Вообще…

— Согласны ли вы были с теорией «высшей расы» и воспитанием в ее духе немецкого народа?

— Нет, хотя различия между расами я, безусловно, признаю.

— Но с теорией не согласны?

— Я никогда не заявлял, что ставлю одну расу в качестве господ.

— Ответьте на вопрос прямо: вы согласны с этой теорией?

— Лично я не считаю ее правильной.

— Вы заявили на суде, что якобы расходились с Гитлером по вопросу захвата Чехословакии, по еврейскому вопросу, о войне против Советского Союза, в оценке теории «высшей расы» и по вопросу о расстрелах англо-американских летчиков. Чем объяснить, что при наличии столь серьезных расхождений вы считали возможным сотрудничать с Гитлером и проводить его политику?

— Я могу расходиться во мнениях с моим верховным главнокомандующим, но если он будет настаивать на своем, а я дал ему присягу — дискуссия тем самым будет окончена.

— Если вы считали для себя возможным сотрудничать с Гитлером, считаете ли вы себя, как второго человека в Германии, ответственным за организованные в массовом масштабе убийства ни в чем не повинных людей?

— Нет, так как я ничего не знал о них и не приказывал их проводить. В лучшем случае вы можете меня спросить, был ли я легкомысленным, так как не пытался что-нибудь о них узнать.