Чтение онлайн

Но под нож придется пустить изрядную часть мировой литературы. Начиная с Достоевского, важнейшие романы которого прямо основаны на реальной уголовной хронике, причем в далеко идущих выводах (что есть говно, дикарство и грех незамолимый) им не откажешь, до Драйзера с его «Американской трагедией», вообще построенной на реальной уголовной коллизии, довольно близкой к кабановской, и тоже претендующей на некоторые обобщения и на усматривание в явлении сущности, — да и какое художественное творчество вообще обходится без таких претензий. Разве что совершеннейшая заумь, представляющая собой чисто абстрактную игру смыслов.

Не помогает здесь и то соображение, что Достоевский (впрочем, с Драйзером уже не ясно) — жестокий талант, ему можно. Во-первых, в жестком табу на любую троцкистскую контрабанду нет оговорок, что мрачному идиоту нельзя, но мрачному гению можно. Всем нельзя. Во-вторых, мрачные гении не берутся откуда ни возьмись, но произрастают в том числе и на почве общественных споров, касающихся конкретных дел. Лучше, когда споры тактичны и умны, но не всегда так бывает. Разве что по примеру Владимира Ильича вообще строго возбранить как архискверное подражание, так и самого архискверного Достоевского.

Столь запретительная реакция обыкновенно связана с болезненностью темы и с невозможностью что-то сказать и возразить, не выходя за рамки для себя же установленной идеологии. С советскими коммунистами было именно так. Борьба с контрабандой была основана на понимании, что коготок увяз — всей птичке пропасть. Но освободительную идеологию роднит с коммунистической сильный вкус манихейства. «Как два различных полюса, // Во всём враждебны мы. // За свет и мир мы боремся, // Они — за царство тьмы». Не программно-идеологические установки — следует сделать то-то и то-то таким вот образом, — но принадлежность к верным-праведным с чистыми светлыми лицами и антропологическое отвращение к противной стороне составляют главную притягательность движения. В рамках борьбы программ и партий за власть самые ужасные случаи не тотально катастрофичны, ибо программа от этого не страдает. Когда же ее вовсе нет, а есть только религиозное чувство общности, всякое вникание в подробности губительно. Только жесточайшее табу, говно и называние рефлексирующего троглодитом может сохранить морально-политическое единство.