Чтение онлайн

Обычное письмо. Странным было то, что обе странички Дюна заключила в черную траурную рамочку. Сама-то Евдокия Афанасьевна умерла уже много лет назад. Вспомнив об этом, Зоя Васильевна проснулась в холодном поту: траурное письмо с того света! Что бы это значило? Неужели уже пора готовиться ТУДА? Внучка ведь совсем еще маленькая!

Дочь Леночка поздно надумала обзавестись ребенком. Все-то она перебирала мужей, искала среди них подходящего кандидата на роль отца. В результате остановилась на кандидатуре Кирилла, а годков-то уже к тому времени немало набежало – и ей, и Зое Васильевне.

Утром Зоя полезла в сонник. Про письма там было довольно много толкований: и большие деньги, и предостережение, и опасность, если письмо заказное. А оно, Зоя Васильевна помнила отчетливо, было именно заказным! А черная обводка – так и вообще значила печаль!

Соседка, постарше Зои на полтора десятка лет, успокоила: помин тетка просит. Собери чай, дескать, да позови бабушек. Все сны об усопших, которыми с ней делились знакомые женщины, баба Тося-Кравчучка толковала в одном ключе, поскольку имела невинную слабость – чаевничать с еще остававшимися в живых немногочисленными сверстницами. А где же сейчас с ними встретишься? В основном, на поминках. Она и по поминкам ходила не только за тем, чтоб вкусно поесть, но и за общением.

У бабы Тоси имелась записная книжка, изрядно потрепанная – ежедневник. Вела она его чрезвычайно тщательно и поначалу скрупулезно заносила в свой кондуит только всякую знакомую новопреставленную душу. Позже – и душу полу-знакомую, а с течением лет – и тех, про кого, будучи молодой и бескомпромиссной, говорила: «да я с ней на одном гектаре с…ть не сяду»!

Дело было не в том, что с возрастом она изменила своим моральным принципам. Скорее, сместились ориентиры. «Смерть всех равняет. Надо прощать!» – говорила, возведя очи горе и собрав губы в куриную гузку, Кравчучка.

Три года назад Зоя Васильевна и ее близкая подруга Людмила Петровна похоронили свою третью подругу – Людмилу Ивановну, Милу. Всю траурную церемонию погруженная в горе Зоя, бывший библиотекарь с филологическим образованием, повторяла про себя почему-то всплывшие в памяти слова Конфуция: если долго сидеть у реки, можно увидеть проплывающий мимо труп твоего врага. Тогда она написала стихи, реквием, так сказать, на смерть Милы.

Врагов у Милы не было, по крайней мере явных. Зоя Васильевна имела в виду, что дорогие нам люди, а следовательно – хорошие, почему-то рано умирают, а всякое человеческое барахло, от смерти которого никому не было бы ни жарко, ни холодно, живет и здравствует.

– Бог тебе не санитар леса, – сказала по этому поводу Кравчучка, – чтоб зачищать этот мир. Сами наплодили алкашей, наркоманов и убийц. И педофилов всяких. И разных других гадов.

Наверняка в телевизоре услышала, не сама же придумала? А она, вздохнув, добавила:

– Но все же надо их хоть после смерти прощать. При жизни-то терпения у нас не хватает.

Зоя видела в такой позиции скрытое лукавство. При всей незлобивости характера так далеко ее всепрощенчество к людям, с которыми она «с…ать бы на одном гектаре не села», не простиралось.

Каждому месяцу в блокноте бабы Тоси отводилось несколько листочков, большей частью уже заполненных. Странички были аккуратно разграфлены: ФИО, дата смерти, девять дней, сорок и год. Полгода Кравчучка не высчитывала, поскольку мало кто устраивает на полгода поминки. Как правило, разнесут родственники соседям пироги, фрукты и конфеты, а то и вообще – помянут узким семейным кругом.

Ну, помин, так помин! Не грех и помянуть. Как раз завтра и помянем узким кругом. С этим худо-бедно разобрались.

С Боярским же были непонятки. С поездом все, согласно соннику, более-менее ясно: пассажирский – большие перемены, скорый – твои желания исполнятся. Зоя Васильевна на следующий день ожидала приезда в гости любимой подруги, той самой Людмилы Петровны с мужем Толиком и молодой их общей приятельницей Василисой, и именно поездом. Естественно, она непрерывно об этом думала, вот мозг и сработал.

Молния и гром тоже были в тему: неожиданная радость и известие. Радость, конечно, была ожидаемой, а известие – ну, понятное дело, они при встрече будут даже во множественном числе! Но при чем здесь Михаил Боярский?! Про него, разумеется, в соннике не было никакого упоминания.

Весь день мысли Зои Васильевны плясали вокруг обещанных неожиданной радости и известий, связанных с поездом, громом и молнией. Ближе к вечеру она вдруг осознала, что, шинкуя капусту на борщ, тихонько мурлычет: «Сяду в скорый поезд, сяду в быстрый поезд», и стало понятным присутствие Михаила Боярского во сне. Потому как дальше в этой его песне были слова:

Однако, какая прихотливая цепь ассоциаций. Вот они, загадки психики!

А с письмом тети Дуни в траурной рамке даже к вечеру ничего не прояснилось. С чего это тетке пришла ТАМ в голову мысль окантовать свое послание живой племяннице в черную рамку? Никаких ассоциаций, ни единичных, ни, тем более, цепных, у Зои Васильевны не возникло, а осадочек остался. Ну, однозначно, нужен помин!

Южноуральский поезд опаздывал уже на полтора часа. Встречающие своих гостей извелись от нестерпимого артюховского августовского солнца, и уже не бродили по раскаленному перрону, разминаясь. Поскольку никто ничего не объяснял, предположения истомившимися встречающими высказывались одно тревожней другого, от преждевременных родов одной из пассажирок до теракта. Очумевшая от расспросов девушка в справочном захлопнула окошко и задернула шторку.

Зое Васильевне повезло. Дефилируя по перрону, она заприметила благословенный уголок. Два старых раскидистых тополя и торцевая стена двухэтажного здания вокзала образовали тенистый оазис. Посредине этого оазиса вместо полагавшегося всем нормальным оазисам колодца стоял каким-то чудом уцелевший памятник Ленину со вскинутой рукой – верной дорогой идете, товарищи! Вконец озверевшие ожидающие-встречающие, невзирая на возможный конфликт с изредка появлявшимися стражами порядка, перетащили в оазис с десяток лавочек с солнцепека, от фасада вокзала, где на них все равно никто не сидел.