Чтение онлайн

Скорин, о чем-то говоривший с мужчиной в кожаном пиджаке, обернулся.

— Бо-о-олен? А что такое?

— Расстройство желудка, — бойко врал Уздечкин.

— Ну, тут уж кок виноват! Кто у вас кок?

— Да я… — с огорченным видом признался Уздечкин.

— Вы? Что же это вы людей из строя выводите, кок?

— А это у него на нервной почве, — смело загнул кок. — От тоски по дому, Виктор Петрович! Мы ведь уже две недели дома не были.

— А не от твоего борща, кок? — с улыбкой спросил Скорин.

— Не, борщи у меня качественные, — уверенно сказал Уздечкин. — Видите, вся остальная команда здорова. Никто не жалуется!

Своими ответами Уздечкин привлек общее внимание. Дорофеев и Ведерников смотрели на него так, будто он стоял на поверхности воды и не тонул. Кок и сам удивлялся себе. Что-то непонятное происходило с ним в этот день. Правда, он читал где-то, что от радости люди сходят с ума. Но ему не верилось. А вот выходило, что так и есть. Его несла точно на крыльях радость. Ведь поняла его Маргарита, не посмеялась над Уздечкиным!

Человек в кожаном пиджаке достал блокнот с шариковой ручкой.

— Извините, можно записать вашу фамилию?

— Пожалуйста: Уздечкин Евгений Викторович, шеф-повар грузового теплохода «Ласточка».

Пока тот записывал, Скорин сообщил:

— Вот корреспондент из столичной газеты прибыл про нас писать. Вы, Олег Петрович, запишите, что «Ласточка» особый груз доставляет: продовольствие для строителей. Это, знаете ли, непростое дело, проблем много. Но ребята на теплоходе молодые, энергичные. Видите, борются за высокое звание. — Скорин кивнул на сверкавшую на козырьке ходовой рубки табличку.

Корреспондент быстро записывал.

— Вы поговорите с ребятами, если что интересует, — продолжал Скорин. — Мы подождем.

— Да я уже записал что надо, — ответил корреспондент. — Меня же в основном проводка строительных грузов интересует.

Последним покидал «Ласточку» Скорин. Прежде чем перейти на катер, он еще раз спросил у Дорофеева:

— Значит, все у вас нормально?

— По-моему… обыкновенно.

И капитан скосил взгляд на Ведерникова.

Вскинув голову, Ведерников взволнованно посмотрел на начальника отряда, потом на капитана, опять на Скорина. Рука Ведерникова потянулась к внутреннему карману пиджака — и остановилась. Скорин перенес одну ногу на борт катера, затем другую. Старое, в сетке красноватых прожилок лицо его имело уже то спокойное выражение, с которым в потоке ежедневных хлопот от одного дела переходят к другому.

— Ну и хорошо, что нормально, — со стариковской усталостью произнес он.

Взревел на «Волге» мощный двигатель, и катер на подводных крыльях быстро, точно солнечный зайчик, полетел вниз по Реке.

Вдоль нашей улицы кучно росла сирень. В некоторых местах посадки были непроходимыми: присядешь на корточки и, заглянув под кружевной наряд листвы, увидишь корявое многостволье, сгустившееся до непроглядности.

Между посадками, среди которых угрюмыми переростками сутулились ясени, и мостовой лежали трамвайные рельсы; по ним бегали голубые, с помятыми боками вагончики. Зимой в трамвае, ходившем от вокзала до базара и обратно, бывало холоднее, чем на улице, летом пассажиры задыхались от пыли. Ножки скамеек извивались чугунным литьем; грубым сукном послевоенных лет до блеска были отполированы деревянные сиденья.

В мае зацветала в посадках сирень. Верхушки кустов как бы загорались сиренево-розовым спокойным пламенем. Цвет был обильным, как первый снег.

Утром я перебегал булыжную мостовую, перескакивал через заросшие лебедой трамвайные рельсы и ломал оперенные цветами ветки. Уже не торопясь, зарываясь лицом в прохладный от росы букет, нес сирень домой. На подоконниках в комнатах, на кухонном столе в банках с водой стояли букеты. Наша маленькая квартирка приобретала праздничный вид; нежно-горьковатый аромат сирени не могли заглушить ни запахи кухни, ни едкий керогазный чад.

Неудивительно, что в такую пору могли прийти в голову счастливые мысли. Однажды меня осенило: если подарить вагоноважатой Вале букет сирени, то она, пожалуй, разрешит прокатиться на трамвае бесплатно и, может быть, даже пустит в кабину.

У Вали была толстая светлая коса; она так укладывала ее на затылке, что издали казалось, будто на голове задорно сидела сдвинутая шапка. Она носила бусы из мелких серебристых шариков и голубые стеклянные сережки — под цвет глаз. Одевалась она просто: обычно на ней было ситцевое платье с коротким рукавом или светлая трикотажная кофточка. И все же мы, мальчишки, считали Валю первой красавицей и гордились, что она водит трамвай по нашей улице.

От вокзала до базара и обратно у двери Валиной кабины торчали, сменяя друг друга, ухажеры, стараясь рассмешить Валю разными шуточками. Она же только неприступно хмурила темные брови. Трамвай катился вдоль цветущих посадок, но почему-то никому из парней не приходило в голову подарить Вале хотя бы веточку сирени.

Федун Мочкин пытался закрутить с Валей любовь. В плечах он еще был по-мальчишески узковат, но уже вытянулся в мужской рост; над верхней губой Федуна уже пробились редкие волоски, а лоб и впалые щеки были красноватыми от прыщей — точно лицо надраили теркой. Мы старались ему не попадаться на глаза. Никогда не пройдет мимо: остановит, заставит вывернуть карманы штанов. Если окажется рубль, который мать дала на кино, заберет себе. Если ничего не найдет, так сам даст щелбана по макушке. У него ловко выходило: зацепит средний палец большим и, взмахнув кистью, посадит щелчок так больно, точно камнем стукнет.

Один раз, когда я ехал с билетом в переднем вагоне, видел, как Мочкину досталось от Вали. Просунув голову в щель между дверью и косяком, он, должно быть, старался рассмешить Валю. А мне было смешно смотреть на его ерзающий зад и пританцовывающие длинные ноги в узких брючках и ботинках на толстенных подошвах.

На остановке у павильона «Пиво — воды» Федун вдруг отпрянул назад, точно ему в лицо брызнули кипятком. Дверь распахнулась, показалась Валя, вставшая со своего стула-вертушки.

— Покажи-ка свой билет, жених! — потребовала она. — Зайцем ездишь, а туда же, про любовь! Катись отсюда, пока я тебя в милицию не сдала!..