Елена
Шрифт:
«Она меня узнала, — сказал он. — Только бы не оскорбило ее, что я и здесь решился ее преследовать. Если бы мог я открыть ей свое сердце, рассказать все, о чем я мечтал этой ночью! Если б мог я объяснить ей, что моя мать любит уже ее, как дочь, и совершенно заменит ей ее мать, если бы смел я признаться ей, что вот уже два дня мысль о ней не покидает меня… Поверит ли она, что в два дня я уже успел так влюбиться? Как заговорить с нею? При гувернантке нельзя, а между тем мне это необходимо».
А Елена думала в то же время:
«Он здесь. Как же он узнал, что хожу сюда? Ведь не случай же привел его, он пришел именно для меня. Стало быть, он меня любит. Получил ли он письмо мое? Теперь, пойдет ли он за мной после обедни? Решится ли заговорить? Нет, верно покажет вид, что меня не знает. А ведь имеет право требовать, чтоб я объяснила письмо свое. Да еще знает ли он, что оно от меня?
Только бы не узнала Анжелика! Боже мой, он бледен».
Действительно, Эдмон был бледнее обыкновенного: он лег спать в четыре часа утра, а в восемь был уже на ногах.
Елене очень хотелось обернуться: она чувствовала пожиравший ее взгляд Эдмона, но обернуться не смела, потому что Эдмон следил за всеми ее движениями.
Оба они были исполнены одною мыслью, оба стремились к одной цели: оба жаждали откровенного, теплого разговора и между тем избегали друг друга: чувство уважения сдерживало Эдмона, Елену удерживало чувство стыдливости.
В любви много этих необъяснимых тонкостей, которые можно чувствовать как звук или запах, но нельзя ни осязать, ни анализировать.
Служба уже кончилась, а Елена все еще стояла, будто пригвожденная к полу.
— Что ж вы стоите… идемте, — сказала почтенная гувернантка, закрыв свой молитвенник и не приписывая ничему особенному рассеянность своей воспитанницы.
Но Эдмон был проницательнее ее. В уме его промелькнула отрадная для молодого человека мысль:
«Она думает обо мне!»
Выходя из церкви, Елена бросила в сторону косвенный взгляд; Эдмона она не заметила, но ей чувствовалось его присутствие.
«Придет ли он сегодня к отцу?» — задала себе вопрос молодая девушка. Только при самом выходе, взглянув в сторону еще раз, увидела она де Пере; он выходил в противоположную дверь.
«Как деликатен, — подумала Елена. — Нисколько не пользуется и не употребляет во зло своего положения».
Сердце ее радо было случаю за что-нибудь благодарить Эдмона.
А Эдмон был счастлив вполне: в самом деле, вряд ли кому в два дня удавалось сделать так много.
Счастлив он был еще тем, что не знал истинной причины своих быстрых успехов.
На улице Елена заметила его в двадцати шагах перед нею, идущего по направлению к ее дому.
Анжелика шла медленною, степенною походкою, не говоря ни слова, будто боясь неуместным движением утратить полученную ею в церкви благостыню.
В ту самую минуту, когда Елена взялась за ручку своей двери, Эдмон быстро обернулся и безмолвно приложил к губам полученную им накануне записку.
Глаза Елены тотчас же опустились, а лицо загорелось ярким румянцем.
«Письмо от нее, — решил молодой человек, — во что бы то ни стало я буду благодарить ее — но как заговорить с нею?»
И Елена скрылась за дверью, а Эдмон все еще стоял, неподвижно устремив глаза на камни тротуара, которых касались ее маленькие ножки.
Войдя в свою комнату, Елена первым делом подошла к окну, намереваясь еще раз взглянуть на заинтересовавшего ее молодого человека, но несносное окно было отворено, шторы были подняты: не было никакой возможности посмотреть в окно и не быть замеченною с улицы.
Впрочем, Эдмон едва ли бы ее увидал. Мечты его и неподвижное созерцание тротуара были неожиданно прерваны знакомым ему голоском, раздавшимся над самым его ухом.
— Влюбленный уж здесь — и мечтает! Давно ли?
Эдмон обернулся: перед ним стояла Нишетта, в руках ее была дамская картонка.
— Это вы, Нишетта, — сказал он. — Что вы здесь делаете?
— Хорош вопрос, что делаю! Вы уж и забыли, что я обещалась помогать вам.
— И вы приступили уже к исполнению обещания?
— Как видите.
— Я ничего не вижу.
— Что у меня в руках?
— Право, не знаю, картонка какая-то.
— Ну…
— Ну…
— Какой недогадливый! В картонке шляпка и чепчики, и я иду к г-же Елене Дево. Поняли?
— Понял; ну а вдруг вас не примут?
— Вот мило! Иду, стало быть, примут.
— И вы ее увидите… завидую вам!
— А вы видели ее?
— Видел.
— В церкви?
— В церкви.
— И на целый день счастливы?
— Счастлив — что ж делать?
— А кому вы этим обязаны?
— Как кому? Ей — я думаю.
— Ей! Неблагодарный вы — вот что! А кто вам посоветовал идти в церковь — забыли?..
— Вам обязан, вам, моя добренькая. Только не сердитесь.
— Не сержусь, не сержусь; прощайте.
— Так вы… так вы точно идете к ней?
— Так шучу я, что ли?..
— И вы обо мне будете говорить с нею?
— Нет, об Густаве. Еще спрашивает!
— Только, Нишетта… знаете ли: осторожнее…
— Мне не учиться! Лучше вас знаю женское сердце. Хочу, чтобы вы были счастливы — и будете, и все-таки будете обязаны мне. Прощайте, прощайте… Заходите ко мне в два часа: много порасскажу вам.
— Осторожнее, Нишетта… ради Бога…
— Подите вы! Трус! В два часа, помните.
— В два часа.
И легко перейдя на другую сторону улицы, Нишетта скрылась за дверью, еще раз улыбнувшись влюбленному.
Часть вторая
XIII
Было еще слишком рано для того, чтобы Елена могла принять Нишетту, но модистка, сообразив, что дело было летом и в воскресенье и что, следовательно, доктор непременно утром же поедет с дочерью за город, решила безотлагательно покончить дело. В простоте сердца она веровала, по старинному преданию, что в воскресные летние дни весь город переселяется за город.