Эммануэль
Шрифт:
– Не люблю эту одежду. Юбку можно приподнять – это калитка, раскрывающаяся для входа. А шорты – стена, которую надо пробивать. Когда вы всовываете свои ноги в такой футляр, они сразу же теряют для меня интерес.
Эммануэль окончательно развеселилась.
– Да я их вовсе сейчас сброшу. Но вы так и не сказали, что вам налить?
У него, однако, были другие намерения.
– Почему мы сидим здесь? Я люблю деревья в вашем саду.
– Но ведь собирается дождь!
– Но он еще не начался.
И он повел Эммануэль к месту, которое уже успел полюбить: к широкому гранитному парапету, окаймлявшему террасу. В парке было тихо. Замершие неподвижные купы темных деревьев изредка озарялись посверкивавшими молниями.
– О, Марио! Вы только посмотрите, какой прелестный мальчуган прогуливается по улице!
– Да, ничего не скажешь, хорош…
– Почему бы вам не позвать его сюда?
– «Всему свое время под небесами», – говорил Соломон. – Время бегать за мальчиками и время позволять им убегать от нас.
– Я совершенно уверена, что как раз последнего, Марио, он и не говорил. Но мне хотелось бы…
Он скрестил руки на груди с видом терпеливого ожидания. Она понимала, чего он ждет, пожала плечами, опустила взгляд на свои обнаженные ноги. Шорты оставили на них розовую каемку. Выставить напоказ то, что было выше этой линии?..
– Ну, что же?
– О, Марио, пожалуйста, только не здесь. Нас же могут увидеть соседи.
Она кивнула на занавешенные окна, за которыми, ей показалось, мелькнули какие-то тени.
– Вы же знаете этих сиамцев. Они всегда любят подсматривать.
– Ну и прекрасно, – весело воскликнул Марио. – Разве вы не говорили мне, что любите людей, восхищающихся вашим телом?
Смущение Эммануэль словно бы вдохновляло Марио. Он продолжал:
– Еще раз напоминаю вам: эротика не может быть скромной. Эротическая героиня подобна избраннице богов – она вызывает гнев, раздражение, скандал. Шедевр всегда возмущает на первых порах. Разве нагота, решившись быть наготой, должна прятаться? Самый дерзкий ваш разврат произведет самое ничтожное впечатление, если вы опустите занавеси вашего алькова. Он не сможет освободить вашего соседа от невежества, стыда, страха. Значение имеет не то, что вы обнажены, а то, что вас видят обнаженной; не то, что вы кричите от наслаждения, а то, что ваши крики услышаны; не то, что вы десятками считаете своих любовников, а то, что ваш ближний может их сосчитать; не то, что ваши глаза открыли истину любви к любви, а то, что вы помогаете кому-то – кто рыщет среди своих химер, в своем мраке, – открыть, глядя на вас, что нет другого света и другой красоты, чем ваш свет и ваша красота.
Голос его звучал с необычной убежденностью:
– Всякий возврат к ложному стыду деморализует толпу. Каждый раз, когда вы начинаете беспокоиться о возможном скандале, подумайте о том, кто ждет от вас указания правильного пути. Не обманите его, не лишайте его этой надежды: неважно, подозревает он о ней или нет. Если робость или сомнение удержит вас когда-нибудь или сейчас, да, именно сейчас, от эротического поступка, подумайте, какое предательство вы совершаете!
Он остановился, чтобы перевести дыхание, а потом в его голосе послышались осуждающие нотки:
– Какие правила мешают вам совершить поступок? Хотите ли вы, чтобы только вы могли поступать так смело? Или вы желаете этой смелости и другим? Хотите ли вы остаться только Эммануэль или стать одной из тысяч?..
– Конечно, я могу уважать взгляды моих соседей, – защищалась Эммануэль. – Но это же не означает, что я должна разделить их. Если им не по вкусу мои способы наслаждения, почему я должна радоваться, что шокирую их или вызываю скандал?
– Если кто-то ведет себя подобно «людям с другой стороны улицы», он оказывается сам «человеком с другой стороны улицы». Вместо того чтобы изменить мир, он размышляет о тех, кто это делает.
Эммануэль поразило это высказывание, и Марио успокоил ее:
– Это не мое. Это сказал Жан Жене.
И продолжал несколько спокойней:
– Как говорит другой писатель, в деле любви даже слишком много оказывается недостаточным. Если вы сделали уже что-то хорошо, необходимо сделать еще лучше. Вы должны постоянно превосходить себя и превосходить других. Недостаточно быть образцом, вы должны стать примером для образца, самым первым примером, раньше всех.
Эммануэль смотрела в пространство. Она не произнесла ни слова. Сидя на низком парапете, она обхватила руками свои ноги и уткнулась подбородком в поднятые колени. Потом, словно очнувшись, спросила жалобным голосом:
– А почему все это должна делать именно я?
– Почему именно вы? Потому что вы призваны к этому. Другие способны решать уравнения, писать музыку; ваш гений – в физической любви и красоте. Разве вам не хочется оставить свой след в жизни?
– Но мне ведь только девятнадцать лет. Мне еще так далеко до конца жизни!
– А разве надо ждать так долго начала действия? Разве вы еще ребенок? Послушайте, я зову вас стать героиней. Не только я зову. Весь мир нуждается в этом. Ваш род, ваш биологический вид требует от вас этого.
– Мой биологический вид?
– Ну, конечно! Эта доисторическая аминокислота, доисторическая амеба, доисторическое четвероногое, все непостижимое хочет стать постижимым, добиться чего-то, превратиться во что-то! Животное? Позвоночное? Млекопитающее? Приматы? Человекообразное? Человек? Гомо сапиенс? Все это устаревшие ярлыки. Идет предвестник Нового: человек Времени и Пространства, человек беспредельного свободомыслия, человек со множеством тел и единым разумом, человек, создающий и преобразующий людей, которому постоянно угрожают его же собственные создания, который отмечен стигмами своих ошибок и своих тайн. Хотите вы помочь ему?
– Значит, если я сниму свои шорты, я ему помогу?
– …Вместо этого увековечить иллюзии, обманы, фобии? Увековечить благопристойность?
– Вы в самом деле считаете, что для прошлого человечества и для его будущего имеет значение, открыт мой холм Венеры или прикрыт?
– Будущее зависит от силы вашего воображения, от вашей дерзости, а не от вашей верности старым обычаям! То, что было мудрым для пещерных людей, превратилось для нас в идиотизм чистейшей воды. Возьмем скромность, так называемое «приличие»: врожденная ли это добродетель, ценная для всех времен? По сути дела, конечно же, нет. Первоначально – глубокая мысль, крепкая, нужная людям, истинное понятие. Сегодня – пустая претензия, бессмысленный софизм, фальшивая драгоценность, прибежище лжецов, сосуд извращенности…