Чтение онлайн

Если в чём драконы не растеряли ничего за эти столетия, так это в почитании своего единственного короля и создателя. Я видела десятки статуй Ширра и Девятерых на острове. Их считали божествами, как и Триаду.

И многие начинали смотреть на Мэддокса именно так. Разве что не тогда, когда надрывались от смеха, наблюдая за его неудачными попытками подняться в воздух.

Я куталась в тонкое покрывало, что принёс мне Си’ро. Мы устроились на холме, поросшем яблонями, откуда наблюдали за Мэддоксом. Несколько учёных находились рядом с ним, увёртываясь от его лап и случайных всполохов пламени, сверяясь с книгами в поисках знаний, что могли бы пригодиться моему спутнику. Почва под островом дрожала от его шагов, и вулкан рядом уже не казался столь огромным.

К рассвету веки мои начали смыкаться. Мэддокс научился менять облик, сосредоточившись на единственной мысли, и возвращаться в тело дракона без посторонних стимулов.

Я наблюдала, как его колоссальные крылья взметнулись, и ветер донёс до меня запах серы, яблок и лилий.

Спи, sliseag. Когда проснёшься — я уже овладею этим новым телом.

Я опустилась на землю рядом с Сорчей, Коадом и Си’ро.

Надеюсь. Гвен и Каэли завалят тебя просьбами о полётах, когда мы вернёмся.

***

— Значит, всё это время у тебя были при себе камни? — спросила Сорча.

Я посмотрела на Мэддокса поверх своей чаши с фруктами, ожидая его ответа. Мы завтракали на террасе рядом с Обсерваторией. Все эти перемены и магия оставили моего спутника изголодавшимся, и ему уже подали четвёртую тарелку порриджа — горячей овсяной каши, очень питательной. Она успокаивала драконов и одновременно укрепляла их. По крайней мере, так утверждала Сорча.

— Если только какой-нибудь хитрый торгаш не нашёл их, то да, они в сохранности.

Я закатила глаза:

— Ронан не посмел бы у тебя украсть. Он жадный, но не дурак.

— Он стащил у меня браслет, когда я ещё был капитаном в Дикой Охоте и допрашивал его по поводу исчезновения реликвий одной графини.

— Ты просто слишком легко поддаёшься на уловки.

Взгляд Мэддокса вспыхнул:

— А ты слишком хороша в том, чтобы отвлечь.

Коад рассмеялся. На его лице проявилась ямочка, ту самую ямочку унаследовал его сын. А Сорча смотрела на нас с какой-то смесью обожания и тоски.

— Мы выбрали его камни, как только я узнала, что беременна, — рассеянно коснулась она живота. — Прежде всего, я хотела, чтобы он знал: мы любили его ещё до того, как увидели его личико. Поэтому у него три агата.

Я вздохнула. У Сорчи и Коуда было по шесть камней на каждом крыле, двенадцать всего. Они переливались и отражали солнечный свет, разбрасывая радугу повсюду.

— Я бы хотела узнать всё о камнях и их значении. Прочитаю, когда мы вернёмся. У нас есть экземпляр О народе драконов.

Коад кивнул:

— Его написал великий учёный того времени. Здесь у нас есть несколько копий.

— Библиотека… Только не напоминай. — У нас не было бы времени пройти её даже мельком: она была больше самой Обсерватории и имела шесть этажей, до отказа заставленных полками, где и вздоху негде было поместиться. — У нас есть подруга, которая бы умерла от счастья там оказаться.

Мэддокс осушил остатки каши и жестом велел подать ещё.

— В каком возрасте вживляют камни? — спросил он.

Коад наклонил голову:

— Зависит от дракона, но обычно между двенадцатью и шестнадцатью. Это называется бели маур, и процесс тяжёлый. Только некоторые мастера имеют право проводить его, хотя осложнения случаются редко. У меня это было в тринадцать.

— У меня в четырнадцать, — добавила Сорча.

Мэддокс потрогал перепонку крыла.

— Для меня уже поздно, видимо. И у нас нет времени.

Я коснулась его бедра под столом. Его родители смотрели на него с явной тоской.

— Взрослым драконам это не делают, потому что так не принято, — сказал Коад. — Но я уверен, мастера сражались бы за такую честь. Ты слышал, как тебя теперь называют? Десятым. — Его улыбка вышла напряжённой. — Может быть, позже…

Он не закончил, и никто не стал ничего добавлять.

Потому что это вряд ли случится. В тот самый момент тиарны совещались и голосовали, и нам не позволили присутствовать. Никто из нас не возражал. В глубине души я уже знала, к чему всё идёт.

И что это, возможно, был последний завтрак Мэддокса с его родителями.

— Мы пойдём с тобой, — вдруг сказала Сорча. — Что бы ни решил совет.

Глаза Коуда распахнулись шире, но он тут же поддержал её:

— Да. Нам ничто не мешает уйти, а ты наш сын, и теперь, когда мы узнали тебя и знаем, куда ты идёшь…

Мэддокс посмотрел на них и улыбнулся так, что у меня сжалось горло.

— Зачем? Мы не знаем, что нас ждёт на континенте и чем всё закончится. А потом вы уже не сможете вернуться. Я… У меня были родители там. Дектера относилась ко мне с любовью, насколько могла уберечь от страданий, и погибла, когда её перерезали у меня на глазах. Король был переменчивым и видел во мне лишь продолжение своего любимого рода, но я называл его отцом и целовал его перстни — до тех пор, пока он тоже не умер на моих глазах. — Его глаза блестели, он чувствовал столько всего сразу, что связь превратилась в сплошной хаос. — Знать, что вы здесь и у вас хорошая жизнь, даёт мне покой. Я знаю, что вы зачали меня с любовью и боролись за лучшее будущее. Для меня этого достаточно.

Подбородок Сорчи задрожал, когда сын закончил.

— Мне так жаль насчёт Дектеры. Правда.

Я прочла между строк то, что она не сказала:

Жаль, что ещё одной женщине пришлось отказаться от своего ребёнка.

Жаль, что тебе довелось видеть её смерть, когда она была твоей единственной матерью.

Жаль, что меня тогда рядом не было.

Мэддокс кивнул:

— Спасибо. Вы бы поладили. Она тоже всё время плакала.