Эпоха зомби
Шрифт:
Группа прикрытия Сташева почти догнала Фазу, когда тот достал еще одну гранату, выдрал чеку, размахнулся и…
Мясник, уже промывший глаза, выстрелил — попал в плечо Фазе, тот уронил гранату и кинулся прочь от «логана», за которым скрывался. До взрыва у него в запасе было четыре секунды, благодаря замедлителю запала Ф-1.
— Отец, это я, Данила! Отец, помоги!!! — Мальчишка Сташев продолжал орать, даже когда Равиль взвалил его на себя, чтобы унести подальше от «цитруса», который почти «созрел».
Маркус вытащил из-за пояса пистолет — такой же «грач», как и тот, что он выдал Гурбану, — снял его с предохранителя и навел то ли на пацана, то ли на Равиля, за которым плелась девчонка, все время хватавшая Сташева за руку.
И тут взорвалась граната.
Бегущего Фазу подняло в воздух и швырнуло в снег, где он и остался лежать. Маркуса зацепило осколком, он уронил пистолет и схватился за лицо — язвы на его руках заливала кровь. Равиль упал на колени и теперь тряс головой — контузило его, что ли? Девчонку тоже зацепило. А вот Сташев…
Мясник кинулся к эсбэошнику и Митричу, саданул пару раз прикладом зомбака по затылку, после чего тот разжал пальцы, но Митрич так и не поднялся, хотя Мясник пару раз хлестнул его по щекам.
Второй эсбэошник пер прямо на Гурбана. Хорошенько прицелившись, чистильщик разнес ему голову.
А Сташев-младший уже не кричал. Оставив Равиля позади, он просто шел к лаборатории, ничего не видя и не слыша вокруг себя. Как сомнамбула, он вскарабкался на баррикаду, спустился с нее в каких-то метрах от Гурбана. И отправился дальше.
А Гурбан…
Гурбан смотрел ему вслед. И видел вместо него своего сына. Того самого мальчишку, которого сажал на шею, с которым ездил в зоопарк кормить капустой мартышек и оленей, которого учил ловить рыбу в Северском Донце под Чугуевым, которому выговаривал за плохие оценки в четверти…
Которого он убил этими вот руками.
— Прости, сынок! — Гурбан поднял пулемет.
Из глаз его текли слезы. Палец коснулся спуска.
Но выстрелить чистильщик не успел.
Две дымные полосы прочертились над асфальтом, укрытым снегом, — от лаборатории и до баррикады, на которой стоял Гурбан. Две ракеты из боевых комплексов Павел Сташев отправил на помощь своему отпрыску.
Воздух, бетон, снег — всё-всё-всё вспыхнуло вокруг, озарилось багрянцем.
И мгла накрыла истерзанную душу Гурбана.
Нападение было неожиданным.
Если в пути Равиль заставлял троих эсбэошников подключаться к симбионтам, контактирующим с животными, чтобы следить за окружающей обстановкой, то в самом Арзамасе подключаться было попросту не к кому. Сам же Равиль, кстати, лишь в крайнем случае признавал взаимодействие с сознанием какого-либо зверя и даже человека, ведомого слишком простым, как он говорил, поводырем. Предпочитал визуальное наблюдение — и с одним лишь глазом вполне справлялся. Обмениваться образами он тоже не очень-то любил.
— Мы все-таки люди и не должны отличаться от прочих наших собратьев. Мы не такие, как эти безмозглые твари. — Равиль открыл дверь катера-амфибии и выстрелил в голову тощему зомбочеловеку, что выбрался на большую дорогу в надежде поживиться хоть какой-то плотью, пусть даже падалью. — И очень важно, чтобы твой отец, Дан, стал одним из нас. Он выдающийся человек. Все, чего мы достигли, — все это благодаря ему…
Но это было очень неудобно — говорить. В первые часы, когда они только выехали из Москвы, Дан едва сдерживался, чтобы не войти в сеть и не отправить Равилю поток образов, объясняющих его мысли…
Сквозь метели и бездорожье они добрались до Арзамаса. Ксю почти сутки не убирала рук со штурвала. Лишь трижды делали короткие остановки, необходимые для нормального функционирования тел.
Завал на дороге, ведущей к лаборатории, никого не удивил — обычное дело, беспризорный мир людей за двадцать лет обветшал, через сотню лет брошенные города превратятся в холмистую местность, поросшую лесом и сорняками. На руинах прежней цивилизации вырастет новый мир — и он как минимум будет чище, потому что Братству претят изотопы, братья не хотят дышать отравленным углекислотой воздухом, жрать генетически модифицированный силос и защищаться от излучения, прущего в озоновые дыры, синтетикой, вызывающей рак кожи. Да что там скромничать — этот мир будет раем на Земле! Ведь каждый с помощью симбионтов-поводырей научится понимать любого члена Братства, исчезнут распри, о войнах забудут, как о кошмарном сне…
Ощущение грядущего светлого будущего было столь велико, что Данила, когда началась заваруха, поначалу даже опешил: кто, достаточно разумный, чтобы взять в руки гранатомет, будет так безнадежно глуп, чтобы помешать их прекрасной миссии?..
Проваливаясь чуть ли не по пояс в снег, он звал отца — быть может, слишком эмоционально звал, немного стыдясь того, что он до сих пор не смог подавить в себе нерациональное. Как никогда прежде, отец был нужен Даниле сейчас, в этой кровавой бойне в Арзамасе!..
И когда он уже разуверился, что отец придет на помощь, это случилось.
И были взрывы, и Дану заложило уши от грохота, его чуть не похоронило под дождем из строительного мусора. Но он все же услышал:
— Данила, живо ко мне! Я отключу защитный контур!
Очнулся Гурбан от лютой головной боли и жажды. К тому же он был связан. Так что приятным его возвращение в реальность назвал бы только безнадежный оптимист. Еще и огнем жгло ноги, живот и грудь…
— Живой? — На него уставились зеркальные линзы.
Гурбан дернулся — и едва не потерял сознание от боли, вспыхнувшей в голове, но все же заметил, что его переодели и закутали в силиконовое одеяло.
— Значит, живой.
Гурбан едва сдержал ярость. Толку от нее все равно пшик, а навредить общему делу можно — вопреки всему он не потерял надежды вырваться из плена и победить. Пока он жив, слизням не стоит ждать поблажек.
— На кой я вам? — Вопрос забрал у Гурбана слишком много сил, он утонул затылком в чем-то мягком, в подушке, наверно, и тяжело, со свистом, задышал. Только и мог теперь смотреть в потолок и дышать. Думать и то не получалось.