Чтение онлайн

Хьюстон выставил перед собой ладони, как бы защищаясь от чего-то или кого-то. Стало понятно, что сейчас я вижу новую часть какого-то старого спора, весьма, впрочем, дружелюбного: никто из оппонентов не обижался сам и не имел в виду обидеть другого.

– Ну и что, я и не отрицаю, что назвать меня ученым, тем более — настоящим, нельзя. Я, товарищ Бабаева, инженер, понимаете? Ин-же-нер, то есть, практик.
– Американец откинулся на спинку сиденья: мобиль неспешно, без рывков, но уверенно, набрал крейсерскую скорость.
– Круг знаний ограничен, зато уровень навыка превосходен. Или будем скромнее: почти превосходен.

Ехать пришлось недалеко и недолго, шоссе местные жители проложили преотличное (даже последние, очевидно грунтовые, километры, почти не отличались по плотности и равномерности от асфальтированной части), пикировка моих попутчиков и временных коллег была смешной и занятной. Дорога пролетела совершенно незаметно.

– Вот, - широким жестом обвела горизонт Наталья Бабаева.
– Это и есть наш Объект.

Администратор вновь преодолела стенку транспортного средства способом не очевидным, незаметным и моментальным, и указывала на искомое, уже стоя на грунте, а не сквозь прозрачное стекло. В тыльной части микроэсобуса возился шофер: он перегружал наш невеликий, благодаря волшебству, багаж, на парящую тележку.

Я выбрался из нашего славного транспорта, утвердился на самом краю асфальтированной площадки местной парковки, и решительно осмотрел местность, лежащую в долине передо мной. Объект… Впечатлял.

На площади около гектара раскинулся комплекс, состоящий из набора объектов более мелких, без заглавной буквы в начале слова: там были симпатичные двухэтажные домики, ярко раскрашенные вагончики и даже откровенные экспедиционные палатки. В нескольких местах красовались набранные на каркасе и из жестяных листов, прямоугольные здания: то ли цеха, то ли склады. В отдалении пыхтела могучим эфирно-дизельным генератором электростанция, типовая и уместная, кажется, в составе любой экспедиции такого рода по всему свету.

Территория была обнесена неубедительным забором, собранным из секций, немного напоминающих лежанки старинных кроватей: такая сетка как-то называлась, название, почему-то ассоциировалась с пограничной речкой где-то то ли в Австрии, то ли в Венгрии, и вспомнить это название отчего-то казалось полезным.

Посреди комплекса возвышался приличной высоты холм с вершиной, полностью укрытой монументальным сооружением из железа и бетона: конкретно так уже нигде не строили, но, с другой стороны, работы на Объекте были начаты десять лет назад.

Все это было пронизано сотней дорог, дорожек и даже тропинок, образом хаотичным, но имеющим в своей основе некую систему, перегорожено заборчиками, заборами и бетонными стенами, и сейчас напоминало муравейник, в который уронили огромный камень: в роли последнего, видимо, выступал железобетонный холм.

– И все же, позвольте Вас поправить, - с ехидством неимоверным возразил Хьюстон.
– Иначе мы сразу же введем в заблуждение нашего доброго профессора. Вот это вот всё, - инженер почти повторил жест администратора, - не сам Объект, а только еще Проект. Все эти здания и палатки — жилые корпуса, столовые, склады, даже медицинский пункт и узел дальней связи. Объект, конечно, находится внутри вон той древней усыпальницы.

Я вздрогнул и ощетинился. С этого места и в таком освещении, да еще с учетом немного предвзятого моего отношения, забетонированный ступенями холм действительно напоминал некую древнюю гробницу, и я в очередной раз был готов биться об заклад, что нечто такое я уже видел, причем — именно в связи с Советской Россией! Правда, то, предыдущее, здание было то ли сразу выстроено из красного гранита или мрамора, или позже им облицовано, и ассоциации вызывало, отчего-то, мрачные, но праздничные.

– Главное, - продолжил американец, пытаясь, видимо, свести все к шутке, - чтобы это место не стало настоящей гробницей для всего нашего проекта… Да и нас самих — тоже.

– Дурацкая шутка получилась, товарищ инженер. Не ожидала, особенно от коммуниста, - внезапно, в нарушение всяческой субординации, прорезалась девушка Анна Стогова.

Бледнокожая блондинка сейчас покраснела буквально вся, и почти светилась от переполнявшего ее гнева. Я залюбовался: больше всего переводчица сейчас напоминала кинематографическую валькирию из недавней экранизации Кольца Дитя Тумана, запрещенного, почему-то, в СССР. Видимый гнев выглядел вполне священным, и я понял: товарищ Хьюстон перешел некую черту, незримую для приезжего американца, но очевидную для каждого советского гражданина.

Девушку Анну Стогову мы успокаивали втроем: Ваш покорный слуга, администратор Бабаева и наш орк, кудесник баранки и рычагов.

Успокоение состояло из держания девушки Анны за руку (огромная лапища шофера напоминала сложные зеленые клещи, и держала, видимо, соответственно), плетения русалкой какого-то сложного конструкта и моего мохнатого лица, прочно заслонявшего сектор обзора, в каковом секторе оказался американско-советский инженер.

Продемонстрировав самое ушибленное из всех доступных мне выражений морды, я слегка приподнял бархатные на кончиках уши и принялся помахивать хвостом: такое сочетание вызывало неконтролируемое умиление у любой самки каждого из десятков человеческих видов, особенно — у самки молоденькой и вдохновенной. Тактика сработала: девушка Анна Стогова успокоилась даже до того, как администратор Бабаева закончила свой русалочий конструкт, а шофер Таалайбек Уулу успел оставить на нежной девушкиной коже хоть сколько-нибудь заметную гематому.

Сам инженер, кстати, успел куда-то деться, тихо, не прощаясь и совершенно незаметно.

«Будто кот» — вдруг подумалось мне.

Побудка оказалась далека от всяческой деликатности: в шесть утра по местному времени окрестности огласил чудовищный рев. Более всего рев этот напомнил мне брачный крик северного левиафана: на хуторах, расположенных слишком близко к береговой полосе от него, рева, иногда лопались старые стекла.

Звучал этот жутковатый будильник недолго, но ощущение страшной внутренней вибрации вместе со звуком не ушло. Более того: меня слегка потряхивало, но сквозь тряску я вдруг отчетливо понял: спать мне не хочется совершенно.

«Распорядок рабочего дня,» - вдруг вспомнился мне важный пункт договора, заключенного между мной и советской организацией с непроизносимым названием.

В распорядке (это я помнил очень хорошо) меня больше всего возмутила необходимость утреннего подъема и совместного выполнения специальной гимнастики, причем — непременно под звуки местной музыки, слишком громкой и бравурной для столь раннего времени.