Чтение онлайн

В 1918 году он простился с сыновьями — младшему было пять, старшему четырнадцать — с женой, матерью и присоединился к генералу Дончаку, который копил силы в Сибири.

Но наша повесть не о Павле Гедеминове, а о его сыне Александре. За что бы ни брался этот талантливый юноша, все получалось у него. Ему прочили большое будущее. Отец перед самой войной нанял сыну специального преподавателя верховой езды и фехтования — артиста цирка Иоганна Майера. Вместе с юным князем тот обучал и своего сына Эдуарда, которого готовил в адъютанты Александру, будущему генералу. К тому же Павел Гедеминов хотел, чтобы сын знал не только латынь и французский. Майер, хотя и был обрусевшим немцем из бывших колонистов, родной язык не забыл. По договоренности с князем Майер и его сын должны были говорить с Александром только по–немецки.

Внешне суровый, князь Павел Гедеминов дружески относился к учителю своего сына. А когда началась первая мировая война, Майер последовал за Гедеминовым на фронт и стал его ординарцем. Оба они несколько раз приезжали в отпуск. В последний — когда был заключен позорный мир. Тогда Гедеминов и выехал с семьей в Париж. На всякий случай он оставил завещание, а затем вернулся в Россию как гражданское лицо. Нашел Майера, тоже успевшего поменять офицерский мундир на штатское платье. Им предстояло добраться в Ставку командующего белой армией Дончака.

Россия уже горела в огне гражданской войны. Гедеминов не взял с собой четырнадцатилетнего Александра, который настойчиво его об этом просил. И теперь волновался, что тот сам начнет его искать. Он пытался взять с сына слово не делать этого, остаться при матери и Илье за старшего. Говорил о наследстве в швейцарском банке — ничего не помогало: Александр рвался в бой. Павел Гедеминов пообещал сыну вызвать его при первой возможности, а пока тот должен был продолжать учебу — он вполне мог через год поступить в университет.

***

Комната старшего сына Гедеминовых, Саши, была отделана с большой любовью, сообразно с его пылкими юношескими мечтаниями и любовью к предкам, портреты которых висели на лестничных переходах. Да, он знал, что по мужской линии семья его состояла в родстве почти со всеми царствующими в Европе фамилиями. А по стенам его комнаты висели — от потолка до самого пола — затканные серебром и золотом ткани, на которых были изображены сцены отплытия крестоносцев в Святую Землю. На маленьком столике лежала шахматная доска из нефрита и яшмы, инкрустированная серебром и драгоценными каменьями. А сами шахматные фигурки были вырезаны из яшмы и горного хрусталя. В этой комнате Саша часто воображал себя рыцарем. Здесь веяло духом дальних странствий и подвигов, воображение рисовало корабли с гордо поднятыми парусами; страны, где вечно синие небеса; коней, мчащих в атаку всадников через пески пустыни. Саша очнулся от своих грез, вспомнив отцовские слова: «Разгромив рыцарские ордены, французские короли тем самым расшатали моральные устои общества». Саша с болью думал об отце, которого он так любил. Ему хотелось сейчас быть рядом с ним, и почему–то возникло ощущение опасности, грозящей отцу. Саша встал, как будто хотел закрыть отца собой. Ему всегда был ближе отец, чем мать, и потому он не делился с нею своими предчувствиями, о которых родители знали с раннего детства. Однажды он услышал, как матушка обратилась к отцу: «Все это у него от вас, сударь». При этом она улыбалась, чувствовалось, что она гордилась старшим сыном. Теперь же ее взгляд был все чаще тревожным, когда останавливался на Саше. Она боялась одного: он перехватит почту и узнает, что отец вызывает его, и тогда удержать сына дома она не сможет. Ночью ему виделся один и тот же кошмар: отец медленно падает с коня, роняя из рук оружие. Саша чувствовал, что отец погиб. По–видимому, матушка тоже это чувствовала, но молчала. И вот наступил тот горестный день, когда во время обеда им принесли пакет. Мать не успела взять его в руки — Саша перехватил его.

— Простите, матушка, кажется, это касается в первую очередь меня, — сказал он и вскрыл пакет.

В нем были георгиевские кресты и другие награды отца, его фотографии, неотправленные письма, дневник и письмо командующего, генерала Дончака.

Матушке стало плохо. Ей вызвали врача. Саша убежал в сад и плакал там горько и долго, пока за ним не послала матушка.

Теперь Саша уже знал, что ему делать. Он решил добраться до ставки генерала Дончака самостоятельно, спрятавшись в трюме корабля, идущего в Крым, объявиться в море и сдаться на милость капитана. И тогда его точно уже не высадят на берег.

— Ну что ж, — обнаружив зайца на корабле, сказал капитан, — время суровое. Встать на место отца — дело чести. Только как вы доберетесь до ставки генерала Дончака? Надо будет через красные кордоны пробираться. За крестьянского мальчика вы не сойдете — слишком хорошая осанка у вас. Да и речь может выдать…

— Я прихватил с собой одежду своего ровесника, сына нашего садовника. Назовусь Эдуардом. Его отец учил на шпагах драться. Да я и кувыркаться могу, и на руках ходить, и ножи подкидывать в воздух, и ловить их за рукоятки. Хотите, покажу? Эдуард с матерью в цирке работал. Правда. Назовусь Эдуардом — уверенно сказал он.

— Не надо ножей! На море качка, как за лезвие поймаете? Хорошо, принесите тупые ножи, — распорядился капитан.

Когда ножи принесли, Александр, широко расставив ноги и балансируя, стал подбрасывать их, сначала медленно, а затем все быстрей и быстрей, пока капитан не сказал: «Хватит!». Вечером капитан пытался отговорить Александра от задуманного.

— Подумайте, князь, на какую жизнь вы себя обрекаете. Отца уже не вернуть, а сколько горя матери принесете. Не будет барской постели. Вас ожидают только трудности.

— Я не боюсь трудностей. Они для того и существуют, чтобы их преодолевать. В моих жилах течет кровь моих предков–рыцарей. Она зовет меня на подвиг.

Капитан вспомнил свое отрочество, его тоже звали дальние страны, и сказал:

— Ну что ж, если пуля не догонит вас, всего остального бояться вам нечего. Идите с Богом

И уже на берегу, прощаясь, посоветовал: «Одежду победней раздобудьте. Удачи Вам».

Все лето добирался Александр до Ставки генерала. Ему на пути попадались и белые, и красные, но всякий раз, когда ему предлагали остаться, он притворялся: «Не, меня мамка ждет». Он понимал, что без документов ему до Дончака не добраться. Прыжки и трюки там не пройдут, даже наоборот — вызовут подозрение. И однажды, когда он на неделю застрял в какой–то встретившейся ему по пути бандитской шайке, он впервые увидел наколку на груди у главаря: «Не забуду мать родную». Тогда он специально восхитился наколкой. И довольный похвалой главарь показал ему, как сделать татуировку.

Александр вспомнил: перед тем, как убежать из дома, он, разговаривая с семилетним братом, сказал: «Илья, это письмо передашь матушке утром. Я буду уже в море. А ты запомни: если увидишь наш фамильный герб на какой–нибудь бумаге или другом предмете, внизу будет стоять число и город — я там. Значит, я жив, а написать не могу».

Теперь, под руководством главаря Александр, на удивление всем левой рукой, сделал себе наколку на правой ладони. Он готовил своеобразный пропуск в Ставку командующего белой армией в Сибири генерала Дончака. Это был миниатюрный фамильный герб.

Главарь банды, парень лет девятнадцати, охранял ловкого мальчишку, который приносил ему немалую прибыль.

— Красиво. Два коня, между ними щит, на нем скрещенные мечи. Мне такую сделаешь? — спросил главарь.

— Конечно, — пообещал Александр и ночью ушел.

На подступах к владению Дончака его задержали солдаты.

— Шпионит парнишка! — доложил часовой.

— Шлепни его, — предложил другой, но подошел пожилой солдат и проворчал:

— Не наше дело без приказа стрелять. Надо в штаб отвезти. Да и малец еще.