Ермак
Шрифт:
— Путь-доpога, бpаты!
Ишбеpдей взмахнул хоpеем и пpонзительно выкpикнул:
— Эй-ла!
Словно вихpь подхватил оленей и понес по доpоге. Еpмак взошел на дозоpную башню и долго-долго глядел вслед обозу, пока он не исчез в белесой мути моpозного утpа. По холмам и бугpам, на иpтышском ледяном пpостоpе и в понизях стлалась поземка. Кpугом лежало великое безмолвие и пустыня, а в ушах Еpмака все еще звучал гоpтанный выкpик Ишбеpдея:
— Эй-ла!..
5
Поздняя северная весна буйствовала и ликовала, — торопилась наверстать упущенное. С грохотом взломало льды на Иртыше и унесло к Студеному морю. Засинели дали, а в небе вереницей, лебяжьей стаей, поплыли легкие белоснежные облака, и бегущие тени их скользили по тайге. На бугре, как темные утесы, среди зеленой поросли высились громадные кедры и раскидистые лиственницы с густозеленой хвоей. Утро начиналось их веселым шумом. Всходило солнце, — и рощи, перелески, заросли на реке Сибирке оглашались неумолкаемым пением птиц. Воздух пропитался запахом смолы, сырости и прелых мхов. Маленькая Сибирка в эти дни могуче гремела взбешенными талыми водами, которые врывались в Иртыш. На перекатах нерестовала рыба, началось движение зверей. Все наливалось силой, цвело, пело, кричало и будоражило кровь. Казаки ходили, словно хмельные. Хотелось большими сильными руками переворошить всю землю и дремучую тайгу. В могучем казацком теле проснулось озорство. Оно, словно пламень, зажигало неспокойную кровь.
Когда на землю падали мягкие сумерки и появлялась первая звезда над Искером, иные тайно перелезали тын и уходили в становище остяков, другие пробирались в кривые улочки и находили свою утеху в глинобитных мазанках.
Ермак хмурился и говорил Брязге:
— Разомлели казаки под вешним солнцем. Блуд к добру не приведет!
Пятидесятник, заломив шапку, непонимающе-весело глядел на атамана:
— Да нешто это блуд? Это самая большая человеческая радость. Весна, батька, свое берет. Как не согрешить! — он сладко потягивался, в глазах его горели шальные искорки.
«Это верно, весна горячит кровь, зажигает тоску», — думал Ермак и чувствовал, что и его не обходит весеннее томление. Он еще больше хмурился и еще строже выговаривал:
— Помни, там, где на сердце женки да плясы, одна беда!
И опять Богдашка с невинным видом отвечал:
— Татарки сами сманывают, батька, где тут против устоять!
Однажды к Ермаку бросился немолодой татарин и закричал:
— Ай-ай! Бачка, бачка, обереги, беда большой наделал твой казак!
Атаман обернулся к жалобщику:
— Чего орешь? Что за беда?
С крылечка спустился казак Гаврила Ильин и пояснил:
— Известно, чего кричит, — ерник в его курятник забрался…
Ермак цыкнул на казака, и тот смолк.
— Рассказывай, Ахмет. Ты кто, что робишь? — спросил атаман.
— Медник, бачка. Кумганы, тазы делаем. Твоя человек моя дочь обнимал! Идем, идем, сам увидишь…
— Ильин, приведи блудню и девку!
— Плохо, плохо… Сам, иди сам, — беспрестанно низко кланяясь, просил татарин.
— Тут судить буду! Эй, Артамошка, ударь сбор! — крикнул атаман караульному на вышке и уселся на крылечке. На сердце забушевало. Он сжал кулаки и подумал решительно: «Отстегаю охальника перед всеми казаками!».
Над Искером раздался сполох, и сразу все ожило, забурлило. На площадь бежали казаки, сотники. На краю майдана робко жались татары.
Ермак спросил жалобщика:
— Одна дочь?
— Зачем одна? Три всих…
Звон смолк, на улочке, впадающей в площадь, зашумели.
— Идут! — закричали казаки.
Ермак встал на ступеньку, зорко оглядел толпу. Солнце золотым потоком заливало площадь, тыны. Хорошо дышалось! Атаман положил крепкую руку на рукоять меча и ждал.
К войсковой избе вышли трое, за ними, любопытствуя, засуетился народ. Впереди, подняв горделиво голову, легкой поступью шел черномазый, ловкий казак Дударек. За руку он вел высокую молодую татарку с длинными косами. Она двигалась, стыдливо потупив глаза. За ними вышагивал громоздкий Ильин.
Рядом с Ермаком вырос Брязга. Шумно дыша, он завистливо сказал:
— Ой, гляди, батько, какую девку казак обратал! Ах, черт!
Атаман скосил на казака глаза, досадливо сжал губы: «Все помыслы полусотника о бабах. Ну и ну…»
— Этот, что ли, обиду тебе учинил? — спросил Ермак медника.
Татарин кивнул головой.
— Ну, озорник, становись! — толкнул Дударька в плечо Ильин. — Держи ответ.
Казак улыбнулся и вместе с девушкой, словно по уговору, стали перед атаманом, лицом к лицу. Ермак взглянул на виновников. Дударек не растерялся перед сумрачным взглядом атамана. Счастливый, сияющимй, он держался как правый.
— Ах, девка… Боже ты мой, до чего красива! — завздыхал рядом с атаманом Брязга.
«Что улыбается… Чему радуется?» — изумленно подумал о Дударьке Ермак, и невольно залюбовался дочкой медника. Белые мелкие зубы, живые, смородинно-черного цвета глаза сверкали на ее милом загорелом лице.
— Чем он тебя обидел? — громко спросил атаман.
Девушка потрясла головой.
— Ни-ни! — она жарко взглянула на Дударька и прижалась к нему.
— Ишь, шельма, как любит! — крикнул кто-то в толпе. — А очи, очи, мать моя!..
— Батько! — обратился Дударек к атаману, — дозволь слово сказать!
— Говори!
— Люба она мне, батько, сильно люба! Дозволь жить…
— А время ли казаку любовью забавляться? — незлобливо спросил Ермак.
— Ой, время, самое время, батько! — волнуясь подхватил Дударек. — Самая пора! Глянь, батько, что робится кругом. Весна! Двадцать пять годков мне, а ей и двадцати нет. Шел сюда за счастьем и нашел его.
— А чем платить за него будешь? — сказал атаман.
— Доброй жизнью! Пусть сибирская землица обогреет нас, станет родным куренем.
— Ну, медник, что ты на это скажешь? Не вижу тут блудодейства. Из века так, — девку клонит к добру сердцу.
— Калым надо! Закон такой: взял — плати! — сердито закричал татарин.
— Батько, где мне, бедному казаку, взять его. За ясырок на Дону не плотили…
Ермак поднял голову:
— Браты, как будем решать? Накажем Дударька, а может оженим?
— На Дону обычаи известные, батько, — закричали казаки. — За зипунами бегали, а жен имели! Дозволь Дударьку открыто сотворить донской обычай — накрыть девку полой и сказать ей вещее слово…