Есенин
Шрифт:
— Не хочу больше спектакль репетировать! — недовольно топнула ногой Зиночка-Татьяна, явно приревновав зрителя к успеху братишки.
— Ну, тогда стихи читай!
— Какие?
— Те, что отец наш тебе велел.
— «Березу»?
— Лучше «Побирушку».
— Ладно, объявляй!
Костя повернулся к зрителям, с умилением глядящих на «артистов», и звонко объявил:
— Выступает артистка государственного театра имени Мейерхольда… Зинаида Райх!!
— Дурак! — опять топнула ножкой Таня. — Теперь я уже Татьяна Есенина!
— Татьяна Есенина! — поправился Костя. — Она прочтет вам стихи своего отца, поэта Сергея Есенина. Прошу! — Он зааплодировал, и обе зрительницы его дружно поддержали.
Танечка поклонилась, сделав книксен:
— Костька объявить стихотворение какое забыл, ну ладно, я сама, — махнула она ручкой. — Стихотворение Есенина «Побирушка».
Плачет девочка-малютка у окна больших хором, А в хоромах смех веселый так и льется серебром. Плачет девочка и стынет на ветру осенних гроз, И ручонкою иззябшей вытирает капли слез.Она вытерла ладошкой слезы, которые якобы текли у нее из глаз, и продолжила, протягивая ручонки к зрителям:
Со слезами она просит хлеба черствого кусок, От обиды и волненья замирает голосок. Но в хоромах этот голос заглушает шум утех, И стоит малютка, плачет под веселый, резвый смех.Закончив читать, Танюша опять поклонилась.
Кухарка с домработницей, вытирая настоящие слезы, дружно аплодировали маленькой артистке.
— Ай да молодец, Танюшенька! Ай да молодец! Спасибо, деточка!
— Надо же… плачет девочка-малютка… — снова залилась слезами кухарка.
А домработница, молодая симпатичная женщина, с восторгом добавила:
— Ваш отец, дети, очень хороший человек, раз такое написал. И он очень красивый… ты, Танечка, очень хорошо читаешь его стихотворение… И ты очень похожа на Сергея Александровича.
— Но Танька же не плачет, а побирушка плачет, — Косте не понравилось, что хвалят только его сестру, и он, желая, чтобы и его похвалили, снова стал изображать Мейерхольда.
Он опять заложил руки за спину и заходил перед столом.
— Чтобы заплакать на сцене настоящими слезами, а не слюнявить глаза пальцем, надо испытать внутренний подъем. Все прочие способы… Это… это… как дальше, Танька?
— Это неврастения и патология, противопоказанные искусству! — подсказала вошедшая на кухню Зинаида Райх. — Опять в театр играете? Ольга Георгиевна, я же запретила… Костя, Таня, марш в детскую заниматься! Я приду проверю…
— Ой батюшки! Когда-то вы пришли? — засуетилась кухарка, снимая Танечку со стола. — А мы и не слыхали…
— Марья Афанасьевна! Вы котлеты опять пережарите… Неужели не чувствуете, что горит у вас… Поторопитесь, сейчас актеры придут! — раздраженно выговорила Райх и хлопнула дверью.
— Неврастения и патология, — развела насмешливо руками кухарка. — Пережарила! Сама ты пережарила, — передразнила она Райх. Сунув детям по сладкому пирожку, она перекрестила их. — Ступайте с Богом, милые мои! Ничего Ольгуша, не бойся, Зина только с виду строга. — Кухарка проводила брата с сестрой в детскую. — Ничего, сожрут и пережаренные! Актеры все сожрут!
В кабинете Мейерхольда на стене висит большая фотография Райх. Под ней тахта, покрытая пестрым ковром. В углу кабинетный рояль, на нем макеты декораций к спектаклям, стол и стулья завалены книгами, пьесами, кипами газет, журналов. Мейерхольд, заложив руки за спину, прохаживается взад-вперед, точно так же, как его изображал Костя, только еще нервно попыхивает трубкой.
— С дисциплиной у нас… распустились, — встретил он вошедшую в кабинет недовольную Райх. — На спектакли и репетиции не идут, а тянутся, чтобы не сказать более резкого слова. Нужно взяться за них, вздернуть. Того, что произошло сегодня на читке, я больше не потерплю! — Он снова запыхтел трубкой, усевшись на диван и закинув ногу на ногу.
— Успокойся, Севочка! Ты много куришь! — Зинаида Николаевна ласково отобрала у него трубку и положила в пепельницу, стоящую на письменном столе.
— Про мою труппу говорят, что в ней нет талантов, а только послушные мученики Мейерхольда. Это в моем театре нет талантов? — возмущался он. — А Гарин? Ильинский? Свердлин, Охлопков, Яхонтов, Мартинсон, Бабанова, Райх, Жаров, Тялкина? — перечислял Мейерхольд своих лучших актеров.
Райх напомнила:
— Охлопков ушел, а сегодня ушел и Жаров…
— Зато пришли Царев и Самойлов, — не сдавался Мейерхольд.
— И с Бабановой я больше работать не могу.
— Да, ты права. Этот язык, это жало надо вырвать! Я распоряжусь, Зиночка, ты не беспокойся! — угодливо согласился Мейерхольд.
Райх присела с ним рядом на диван, маняще откинувшись на кожаные подушки.
— Ну, что ты решил с Есениным? — Она протянула руку и ласково погладила его седые волосы. — Будешь «Пугачева» ставить?!
Мейерхольд зажмурил глаза от пьянящего удовольствия, которое ему доставляло прикосновение жены:
— Но там же действительно нет женских ролей, Зиночка. — Голос его охрип. — Там одна политика. Бунт… мятеж… — Они немного помолчали. Вдруг Мейерхольд повернул голову в сторону двери, вскочил, быстро подошел к ней и резко распахнул. Выглянул в коридор, прислушался. — Мне показалось, кто-то стоит за дверью! — смущенно пробормотал он.
— Бонна с детьми в детской, Мария Афанасьевна — глухая, — засмеялась Райх, глядя на испуганное лицо мужа. — Что с тобой, Всеволод, ты становишься такой мнительный! Так что «Пугачев»? — Она легла на диван, красиво положив голову на обнаженную руку. — Это же твоя тема — революция… подъем масс, как у Пушкина.