Чтение онлайн

Под тихое укачивание начали сами собой закрываться глаза. Когда же в полудрёме Ешка вскинула веки, то увидела, что это не тень, а бабка Шушмара. Только лицо темно, как сажа, а на нём -- красные глаза.

– Шшшшш...
– точно шкворчание сала в чугунке, прозвучал знакомый голос.

– Баба, баба...
– отозвалась Ешка.

– Шшшшш...
– ещё раз прошипела тень и двинулась к лавке, на которой спали старшой с новожёнкой.

Ешка уселась в зыбке.

А Шушмара плюнула на живот Гульке и пропала, как и не было её.

Соскучившаяся по бабке Ешка подняла рёв. Проснулись и заругались тятя и дядья. Мать зажгла лучину, осмотрела дитя и стала быстро-быстро качать люльку. Но Ешка всё звала бабку.

– Крикливое чадо, - раздался Гулькин голос.
– И прожорливое. Ровно обменница какая [обменник, обменыш - ребёнок, подброшенный нежитью вместо родного].

– Своего роди!
– огрызнулась мать и взяла Ешку на руки.

– Уж рожу, - пообещала Гулька и завертелась под одеялом из шкур, пристраиваясь к мужу.

Ешка так и уснула, положив голову на материнское плечо.

Но Гульке не пришлось родить.

Как только потеплели ветра и почернели сугробы, тятя взял Ешку и с дядьями ушёл на несколько дней в соседскую избу, к свояку. Ешка разверещалась, как порося, и тятя показал ей из чужой изгороди метавшуюся в хлопотах от колодца к избе мать. Пообещал медовую коврижку и красную ленту, если замолчит.

И Ешка притихла. Не из-за тятиных посулов, а потому, что вдруг поняла суть тихих пересудов и шепотков всех, кто побывал у свояка: ребёнок сжёг Гульку изнутри и вышел -- чёрный, как головёшка. Не иначе, она понесла от Огненного змея [сластолюбивый дух, славянский инкуб]. Теперь Гульке прижгут сюку калёным железом, чтобы не допустить другого соития с Огненным, и выгонят из села.

Старшой дядя всё сокрушался, винился всем и каждому: ну не знал он ничего о Гульке, только удивлялся, отчего ж молодая девка такая имливая с самого первого разу. Клял свой уд и обещал стать лесовиком-ушельцем.

А Ешка, вновь оказавшись в родной избе, которая стала такой пустой и просторной, вдруг загрустила и по охальнице Гульке, и по сердитому старшому дяде.

Но долго тосковать не пришлось: родился брат, потом другой, меньшой дядя привёл новожёнку, и горохом из рваного подола посыпались племянники. Ешка волчком крутилась в избе: варила, мела, полоскала свивальники, качала две зыбки разом, пела, баюкала, таскала воду. А ещё училась чесать лён, прясть, ткать и шить, почитать Род и жить в Яви так так, чтобы не обидеть ни Навь, ни Правь.

Был ещё Бог-на-кресте, которого заставляли уважать княжьи люди, но в Ешкином селе его не приняли. С князем не потягаешься, вот и навесили на шеи шнурки с фигурками, а в избу не всякий пустил.

Когда ей пошёл седьмой годок, Ешку взяли в поле -- полоть репу. Работа так и прильнула к её рукам, будто не впервой продёргивать ростки.

– Глянь-ко, у неё руки ровно грабли, - услышала Ешка далеко за спиной шёпот дядиной жены.
– Так и снуют. Умелая девка. Не бывает такого в её лета.

– Смотри, не сурочь! [сурочить -- сглазить] Везде поспевает, - с тревожной гордостью ответила мать.

– Поди, домовик ей зыбку качал, - с завистью молвила тётка.

А Ешка, перебирая ловкими пальцами листья репы, тягая за зелёные вихры сорные травки, будто не приняла похвалы. Вспомнила, как к ней приходила бабка Шушмара.

И такой тоской зашлось сердце, что с носа закапало -- не то пот, не то слёзы. Вот не погнали бы из избы старуху, не поддалась бы Огненному Змею Гулька, не ушёл бы в леса старшой дядя... Была б у неё сейчас сестра-помощница. Или брат-защитник... Малые-то когда ещё подрастут.

Ай! Ветхий, расползшийся лапоть не защитил большой палец ноги, и Ешка поранила его не то о камешек, не то о деревяшку. Из-под ногтя выступила кровь.

Ешка плюхнулась на задницу, обхватила ногу - беда! Ноготь, конечно, сойдёт. И болеть будет долго. Перевязать бы чем. Нет, мать звать не нужно -- даст затрещину и отругает. Тяте нажалуется.

Ешка принялась грызть дырку в уголке старого головного платка -- порвать на перевязку. И чем сильнее болел палец, тем крепче дёргала она ткань. Успеть бы, а то вот-вот мать с тёткой подойдут и увидят нерасторопную, неловкую клушу. Но вместо их платков и панёв средь зарослей трав показалась рубище из дерюги, какой только телегу покрывать.

Ешка подняла глаза: перед ней стояла нежить. Морда синяя, голодная, всклокоченные волосы с застрявшим мусором, руки когтистые, загребущие. И солнце ударило такой жарой, что пот и слёзы разом высохли.

Полуденница! Удавит сейчас... Или кровь выпьет -- вон как уставилась на пораненный палец.

– Мама!
– хотела крикнуть Ешка и не смогла: тягучий воздух застрял в горле.

Полуденница ощерилась. Из-под верхней сморщенной губы показались тёмные клыки размером с мизинец. В уголках рта запузырилась голодная слюна.

И тут Ешка нашлась: вырвала с корнем пучок травы, бросила его в нежить со словами:

– Вот тебе полынь, сгинь, нежить, сгинь!

Откуда взялись слова, которых она сроду не слышала?

Но ведь взялись же! Полуденница задрожала, её тело точно распалось, и каждая его частица закружилась в вихре-суховее. Он поднялся вверх, и на минуту закрыл солнце, которое стало белым пятном в тёмном шевелившемся облаке.

– Е-еш-ка-а!
– словно сквозь толщу воды услышала Ешка голос матери. Кинулась на него, не обращая внимания на резкую боль.

Тётка лежала на земле, раскинув испачканные землёй руки. Из носа, ушей, рта текла сукровица; лицо было тёмным до синевы. Вот до кого добралась полуденница... вместо Ешки.

– От солнца это у неё, - прошептала мать.

Как же, от солнца! Ешка хотела возразить, но смолчала. Неужели мать и тётка не увидели полуденницу? Теперь она, насытившаяся, тяжёлая отнятым дыханием и кровью, устало свалится где-нибудь в овраге до следующего солнцепёка.

Откуда про это узнала Ешка? Люди всякое горазды сболтнуть, сорят словами, а малые да глупые этот сор тягают. Но Ешка не догадалась тогда, что всё уже было в её голове и судьбе.