Чтение онлайн

Перечисляя наши с Ромео обязанности, Тиран меня заклинал. Что не мешало ему обстоятельно растолковывать:

— Слово «любовь» звучит едва ли не самым затертым и замусоленным. Произнести «Ай лав ю!» — все равно что сказать «Приятного аппетита!». Мы вернем этому слову, этому понятию их первозданность! Пусть и зрители ошеломятся зрелищем такого сумасшествия, такого беспредела страсти, каких и вообразить не могли. Иначе сюжет не имеет смысла. А для всего этого — не упади в обморок! — вы обязаны возлюбить друг друга не только на экране, но и за ним. Или ничего не получится. Да, да, да!.. Такова сверхзадача: дойти до апогея в самой яви… Поверь: это имеет смысл! — Позаграбастав пространства побольше, он что-то вспомнил: — Ты, кстати, его уже видела? Не в других фильмах, а так… вблизи? На студии, в павильоне? Клянусь, сам бы влюбился без памяти. Я как мужик ногтя его не стою!

Тон его сделался грубоватым. Тиран был убежден, что грубость порою действенней деликатности. Ради Эвереста он не щадил, выходит, не только меня, но и себя.

— Вы созданы для беспредельной взаимности. Поверь мне, режиссеру с международным авторитетом. Сценарий для вас — таких, какие вы оба есть, и в той ситуации, которую я предлагаю! — не отказался бы сочинить и Шекспир. Влюбленные играют влюбленных… А там, в академии киноискусства, только и жаждут сенсаций! Того, чего еще никогда, ни единого раза не было! Или не было в такой форме, в таком масштабе.

— Но им же известно, что я… и вы…

— Тем лучше. Двойная сенсация! Я приношу жертву во имя своих зрителей. И искусства… Так ведь оно и есть. Ты же знаешь, что я по-своему…

— Знаю! — Я отважилась и его перебила. — Так что же все-таки мне следует совершить?

— Отдаться ему всем существом своим… так же, как шесть лет назад отдалась мне.

Покорность и оголтелость моих чувств секретом для него не являлись.

— Шесть с половиной, — поправила я.

— Какая разница, шесть или шесть с половиной? При чем тут цифры?

— Это не цифры.

Он отмахнулся:

— Право, сие эфемер! — «Право», «сие», «эфемер»… Псевдоизысканные слова выражали неудовольствие. — Важно, чтоб страсть, которой ты отдаешься, была такой, как тогда. Или даже более несусветной… Не обязательно при этом отдаваться в буквальном смысле. Хотя если… У меня не будет претензий.

На что еще он собирался подвигнуть меня во имя своего Эвереста?

— Это вы говорите?

— Я не говорю — я прошу. Умоляю…

«Любить по-своему» — это, получается, означало совсем не любить. Его тиранство в тот день утратило свою обаятельность. Он полностью соответствовал своему прозвищу. Но убийственно, что нравился мне и таким! Неужто любовь — это неволя? Особенно если она безответна…

Считалось, что он живет для искусства. Правда — ради погружения в образы и характеры, — он жил и с исполнительницами женских ролей «второго плана». Что выяснилось позднее… Не могу сказать, чтобы и это мне нравилось. Но я не устроила ему ни единой сцены. Потому что бесполезные сцены следует вычеркивать — из пьес, сценариев и вообще…

Ну а его отношения с неизменной исполнительницей главных женских ролей не определялись словом «живет». Так как мы состояли в законном браке. Или это не считается жизнью?

Любовь чем сильней, тем беспомощней. Даже все понимая, она поделать с собой ничего не может. А мои претензии на иронию лишь выдавали мое бессилие. Но я впервые осмелилась ему возразить (в том разговоре все случалось впервые):

— Я не сумею воплотить ваш режиссерский замысел. Достоверность постараюсь вам обеспечить. Но не теми приемами… которые вы предлагаете.

— Тогда ничего не выйдет! — Он заполнил своим басом все окружающее пространство. — Учти: достоверность нужна ошарашивающая! Тем сокрушительней станет диссонанс с умиранием чувств. Поэтому если ты в запале перейдешь грань… это не будет грехом. А пойдет лишь на гигантскую пользу искусству и нам обоим, нашей с тобой семье. — Похоже, он таким образом намеревался нашу семью укрепить. — А охладившись — сценарий, как известно, это предполагает, — ты душою снова вернешься ко мне. На это ты, я надеюсь, согласна?

В данном случае надежда его не была убеждением: он знал, что чувства не возвращаются. Значит, готов был ими пожертвовать. Или это для него не было жертвой?

— Картина докажет, — упоенно продолжал он, — что Джульетта и Ромео в наш век, увы, невозможны. — В отличие от Шекспира он словесно ставил Джульетту на первое место, хоть таким образом стараясь проявить себя джентльменом. — Родится фильм о психологической трагедии нашей эпохи!

— Вы собираетесь развенчать великую любовь, ставшую символом?

— Я развенчаю то, что приговаривает ее к гибели. Если хочешь… развенчаю бездуховность, безнравственность… — Это было уж слишком. — Только не приписывай мне грехи настоящих тиранов, полагавших, что и низкие средства для высоких целей годятся. Не путай искусство с политикой. Я добьюсь, чтобы на экране была не изображенная, а реальная страсть. И вы с Ромео это осуществите!

Он без конца повторял, что мы с моим партнером призваны стать Джульеттой и Ромео нашего времени — на студии, как и в фильме, нам присвоили их имена в качестве прозвищ.

— Вы и Ромео попросили о том… о чем попросили меня?

— Его просить, а тем более уговаривать не пришлось, — удовлетворенно сообщил мне Тиран. — Ты сама, помимо воли, убедила его, что не влюбиться в тебя нельзя. Он же приходит не на репетиции — он приходит к тебе. Кажется, лишь один человек на студии этого не заметил. Хотя он тебя непрерывно гипнотизирует.

— Никогда не поддавалась гипнозу.

— Но на этот раз поддаться обязана! Если любишь меня.

Он приказывал мне соединить несоединимое… Как это случается с альпинистами, он готов был использовать любой ледяной отрог и морозом скованный выступ, чтобы ухватиться и добраться до цели.

Тиран был согласен с театральным корифеем и реформатором в том, что режиссеру надлежит раствориться в актере. Но справедливо считал, что для этого необходим высококачественный растворитель. Таким и был мой партнер по заветному фильму. Красота не заслоняла его таланта, а талант не заслонял красоты. То и другое было из ряда вон выходящим. Тех, кто находился в «ряду», Тиран к своим фильмам не подпускал.