Чтение онлайн

– Спать хочешь? Я тебе мешаю?

– Да, – признался Анварес, ответив на оба вопроса сразу.

Когда Лариса ушла, он испытал невыразимое облегчение, аж сам устыдился. Нехорошо это как-то по отношению к ней. Лариса ведь не только его девушка, но и друг, настоящий и преданный. Не очень удобно с ней получилось.

Мелькнула мысль, что можно как-то загладить эту неловкость. Например, написать смску. И ей будет приятно, и его совесть успокоится. Какие-нибудь тёплые слова… которые никак на ум не шли. А затем вновь перед глазами непрошено всплыло лицо Аксёновой. Как она стояла, опустив глаза, слушая его отповедь. Настроение, и без того паршивое, испортилось ещё больше. Он отшвырнул телефон – к чёрту смски. Самое обидное – что и спать больше не хотелось. И изводиться надоело.

Обложившись записями, книгами, журналами, он раскрыл ноутбук. Надо собраться, надо доработать статью, надо готовить доклад к симпозиуму, до которого осталось всего три месяца. Много всяких «надо». И Сиэтл уже не просто призрачно маячил, а вырисовывался на горизонте вполне конкретной и манящей перспективой.

И вообще, уйти с головой в работу – верное средство от всяких ненужных мыслей.

Совсем уж избавиться от этих «ненужных мыслей», конечно, не получилось, они всё равно свербели, не умолкая, но теперь всё больше фоном.

Воскресенье, понедельник, вторник пронеслись в рабочем угаре. Трудился Анварес даже ночью, пока совсем не сморит – спасался таким образом от гнетущей тоски. Выглядел полубольным, зато сделал столько, сколько обычно делал недели за две, а то и больше.

К слову, в понедельник вечером Аксёнова на кафедру к нему не зашла, как договаривались, что, впрочем его не удивило. И хотя он всё равно поджидал её, но потом решил, что так даже и хорошо. После всего он и не представлял, как они общались бы наедине.

В среду перед лекцией у «иностранцев» Анварес долго настраивал себя на нужный лад, но всё равно сильно нервничал. Как они с ней встретятся? Как в глаза ей посмотреть? И как она вообще?

На самом деле, последний вопрос волновал его ещё с той пятницы. Он даже звонил в общежитие на вахту, чтобы узнать – дома ли. Вахтёрша, не зная, что это он, обложила его по полной за поздний звонок, но всё же снизошла и сообщила: "У себя она".

А на лекцию Аксёнова не явилась. Странно – нервозность сразу отпустила, но возникло какое-то горькое ощущение пустоты.

Анварес, конечно, виду не подал, но рассказывал об идеях индивидуализма и эстетизма в английской литературе без малейшей вовлеченности, на автомате, впервые…

В четверг случайно встретил в столовой Алёну Рубцову и, не удержавшись, поинтересовался:

– Как Аксёнова? С ней всё в порядке?

Рубцова почему-то округлила глаза и уставилась на него так, будто он не вопрос обычный задал, а учудил какую-нибудь дикость. Раза три быстренько сморгнула, потом, наконец, произнесла, запинаясь:

– Она б… болеет. Простудилась.

– Вы созванивались?

Она кивнула всё с тем же ошарашенным лицом.

– Давно?

– Вчера. И позавчера.

Анварес помолчал, будто что-то ещё хотел спросить, но так и не решился. Лишь пожелал напоследок:

– Пусть выздоравливает.

Юлька с унылым видом наблюдала, как Инна собиралась на занятия. Металась по комнате – искала какую-то тетрадь, потом вспомнила, что отдала её своему очкарику. Глядя в крохотное зеркальце, наносила тушь до тех пор, пока ресницы не стали густыми и толстыми, как у советских пластмассовых кукол. Потом закручивала плойкой чёлку. Ещё бы начёс себе сварганила в память об ушедшей маминой юности – Юлька видела такие на старых родительских фотографиях. Собиралась об этом сказать, но смолчала, одёрнув себя: Инна ведь ни при чём, что ей так плохо. Поэтому срывать на ней дурное настроение – глупо и вообще нехорошо.

– Опять прогуливаешь? – спросила Инна, глядя укоризненно.

– Тебе-то что?

– Ничего, – дёрнула плечом соседка, но снова спросила: – Ты ведь не болеешь? Когда болеют – лечатся.

Инна на миг даже перестала суетиться, приостановилась, глядя в безучастное лицо Юльки. Не дождавшись никакого ответа, предупредила:

– Ты бы хоть время от времени появлялась на занятиях. Проблемы же будут в деканате.

– Пофиг.

Будут и будут. Хуже, чем сейчас, всё равно не станет. Когда и просто живёшь-то еле-еле, исключительно по инерции, когда не хочется ничего, всё вокруг утратило смысл и не радует даже то, что радовало раньше, меньше всего заботят "проблемы в деканате". Что угодно – только бы не встретиться с ним снова. Этого она не вынесет.

– Как пофиг-то? – не унималась Инна. – А отчислят если?

– Домой уеду.

– Ты же говорила, что тебя мать убьёт.

– И пусть убивает, – буркнула Юлька и отвернулась к стене.

Достала эта Инна со своей манерой совать нос, куда не надо. В другой раз Юлька бы ей высказала, чтоб впредь не лезла в душу. Однако на злость тоже нужна энергия, а её нет. Тяжёлая хандра вытягивала из неё все жизненные силы. Только и оставалось, что лежать пластом на кровати и тупо пялиться перед собой. Или раз за разом слушать в наушниках "А моя любовь туманом не станет..." и лить слёзы. Но это только наедине...

Наконец, Инна смылась, и вся комната, казалось, погрузилась в такую же беспросветную хандру. О том, чтобы куда-то идти, тем более на занятия – и речи быть не могло. Анабиоз сковал тело и разум. И пусть. Такое мёртвое оцепенение лучше, чем острая, раздирающая боль, которая терзала её первые дни после той самой проклятой пятницы.

Телефон утробно загудел под ухом.

Звонила Рубцова. Юлька скривилась. Надоела эта Алёна уже до тошноты со своей опекой. Названивает почти ежедневно. Прямо так и тянет в ответ на её: «Ну как ты? Тебе лучше? Может, я всё же приеду? Поесть привезу…» выдать что-нибудь грубое, резкое, ошарашивающее. Чтоб отстала, не лезла, оставила её в покое, наконец.

Юлька ей и отвечала теперь не всегда, и в этот раз не стала принимать звонок. Так эта непонятливая Алёна решила зайти с другой стороны – доконать её смсками: «Юль, ты в порядке?», «Как самочувствие?», «Я переживаю!», «Давай тебе найдём хорошего врача?» и всё в таком духе.

С врачом так особенно надоела. Но тут Юлька сама виновата – соврала, что разболелась. Но не говорить же, что она, как дура распоследняя, призналась преподу в любви, а он послал её лесом вместе с этой любовью. В таком больно сознаваться даже самой себе, не то что ещё кому-то.