Однажды проснется онаСо мной совершенно одна.Рукой пустоту она тронет,Разбудит ее и прогонит.И на два запрется замкаОт призрака и двойника.Так что ж это все-таки было,Какая нас сила сводила?!Я выйду.Пойму: не вернусь.И все ж, уходя, оглянусь.1967
«Дышала беглым холодом вода…»
Дышала беглым холодом вода.Осенний ветер горек был на вкус.Неву оставив,Мы сошли тогдаУ самой Академии искусств.В тени молчали пары,Млели мхи.Ветвистый сумрак сверху нависал.И я тебе рассказывал стихи,Которых я потом не написал.1967
Грачи прилетели
После первых ночей,Отшумевших лесами,После белых подушекИ черных ручьевУ сугробов опятьСиняки под глазами,Синева под глазамиУ всех облаков.Как в гостиницахШишкинские канители,Этих сосен и елейРазвес и наклон,Так сегодня — Саврасов,«Грачи прилетели»Наштампован в апрелеИ в жизнь проведен.Он бросает готовое,Птиц не осилив.Ветки долго пустуютПод небом нагим.Но приходит на помощьХудожник ВасильевИ рисует грачейОдного за другим.То слетаются, тоРазлетаются тучей,Обживая вне рамыИ в раме жилье.И бросается гвалт,Этот гомон летучий,То ль в окно мастерской,То ль из окон ее.Белый храм, над которымГрачиная давка,То к глазам подплывет,То, как по ветру, — вспять.Так что надпись на нем«Керосинная лавка»То является, тоИсчезает опять.Тают черные сучьяИ синие вены.Но, творец, а художники?Где же они?Беспорядок, беспамятство…БлагословенныЭти первые ночиИ первые дни!1967
Родные стены
Эти окна подернуты инеем,Эти стекла запаяны льдом.Только свечкой да собственным именемОживил я заброшенный дом.И сижу. Пригорюнилась рядышкомТень, во тьме потерявшая спесь.Одиноко жила моя бабушка,Александра Ивановна, здесь.Все сыновние жизни, дочерниеОзаряла ее доброта.Час, как областью стала губерния,Пропустила, была занята.В наших судьбах являясь провидицей,Малограмотна бабка была.И нехватку обоев в провинцииВозмещала чем только могла.Клей ведерными лился замесами,Одевали стену за стенойИ газеты с большими процессами,И плакаты любой стороной.Назубок и парады и бедствияЗнал по стенам бревенчатым я,Педагогов пугала впоследствииОбразованность эта моя.Там, где окна мне кажутся льдинками,Помню, возле кровати моейДве огромных бумаги с картинками,Льва Толстого большой юбилей.Помню выезды Анны и Вронского.Помню Левина, Кити, каток,И собаку парения броского,Узколицую, длинную.Дог?Печь, как бабка, поет в полутемени.Помогают мне с легкой рукиСообщения нового времениИ попутные черновики.О малине, о черной смородине,О годах, уносящихся прочь…Помогают и стены на родине,Отчего же им нам не помочь!1967
«Пластинка должна быть хрипящей…»
Пластинка должна быть хрипящей,Заигранной…Должен быть сад,В акациях так шелестящий,Как лет восемнадцать назад.Должны быть большие сирени —Султаны, туманы, дымки.Со станции из-за деревьевДолжны доноситься гудки.И чья-то настольная книгаДолжна трепетать на земле,Как будто в предчувствии мига,Что все это канет во мгле.1967
«В дни, когда рано темнеет…»
В дни, когда рано темнеет,Сразу становится поздно.Но тем не менее веетРанью.Туманно и звездно.Шел я.Менялась погода.Жил, не считая мгновений.Ждал я тебя, как приходаЛучшего из вдохновений.Вот и возникла, как завязь,Ты — из любви и участья.Вот и запел я, склоняясьИ улыбаясь от счастья.Дерево к ночи синеет.Листья качаются грозно.В дни, когда рано темнеет,Сразу становится поздно.1968
Разлад
Сразу несколько стихотворенийЯ пишу, ни одно не выходит.Сразу несколько книжек читаю,Ни одна далеко не уводит.На бумаге нелепо смешалисьВремена миновавшего года.В дом, где окна распахнуты в зелень,Снег является с черного хода.Начинается бестолочь, глупость…Затевая интимную свару,Третий лишний огромным мольбертомЗаслоняет влюбленную паруИ рисует себя, горемыка,А выходит соперник счастливый.С этим каверзным автопортретомОн уходит, такой сиротливый.Он идет в голубом пересвисте,И хотя все цветы процветают,Над душой его желтые листьяСовершенно спокойно витают.Мне ужасен подобный художник,Потому что хорошего мало:Все-то краски смешал, перепутал,Потерял и концы и начала.Сразу несколько пишет портретов,Ни один у него не выходит.Сразу несколько книжек читает,Ни одна ни к чему не приводит.1968
«Белые гнезда снега…»
Белые гнезда снегаТают под перекликПтиц, осадивших небоПристанционных лип.Насыпью там, где таетНаст под березняком,С грохотом пролетаетВетер порожняком.Там, перед ним, — перроны,Встречные города,Встречные перегоны,Встречные поезда.Солнце по всем РоссиямФабрик и деревень.И облака на синемБелые, как сирень.1968
«Черные ветки России…»
Черные ветки РоссииВ белом, как небо, снегу.Эти тропинки глухиеЯ позабыть не смогу.С веток в лесу безымянномПадает маленький снег.Там, в отдаленье туманном,Тихо прошел человек.Между сугробами дровниПрошелестели едва.Белая ель, как часовня,Ждет своего Рождества.Белые ветки РоссииВ синем, как небо, снегу.Эти проселки седыеЯ позабыть не смогу…Острое выставив ушко,Белка, мала и бела,Как часовая кукушка,Выглянула из дупла.1968
Этюд I
Я ощущал прямую связьМеж тонким голосом ребенкаИ уходившей прямо в ясьЗвездой, светившей тонко-тонко,И одинаковость огняМоей под ветром зыбкой лампыС тем, за шесть станций от меня,Туманом театральной рампы.Я был артистом. Я слагалСебя из тысячи явленийИ без раздумья полагал,Что только мир и бог, и гений.Что два плюс два совсем не пять.Я растворялся в этом мире,Чтоб сотворить его опятьСвежо, как дважды два четыре.Чтобы итогом и концомМоих самозабвенных бденийОн с тем же собственным лицомВосстал из всех несовпадений.Я был артистом. В этот мигЯ строил мир, как он велит мне,Чтоб с ним зажить в таком же ритме,В каком живет он, милый мир.С развалинами чувств моихВосстановленьем расквитаться,Стать человеком. И остатьсяИм до скончанья дней своих.Я слишком яростно тужил,Чтоб утешаться чашкой чая…А мир, как прежде, жил да жил,Моих страстей не замечая.Он пел, работал, ел и спал.Но в том-то все и было дело:Как надо мир существовал.Земля как следует гудела.Я, как младенец, наявуВсплывал из пламенного мрака,Я жил. Я отыскал траву,Как заболевшая собака.Ты снова шла ко мне лицом,А стих, дыша росой и мятой,Бросался в руки и во всемПослушен был, как виноватый.1955, 1968