Чтение онлайн

— Коль так, отче владыко, завтра же соберу думу и вече. Их приговор и будет законом.

Всеволод умел в роковой час проявить мужество и смелость перед лицом любой опасности. Так уж он был воспитан своим батюшкой Ярославом Мудрым. И митрополит Иоанн понял, что никакими увещеваниями и никаким противостоянием ему не одолеть великого князя, думу и вече, которые стояли за ним. Расправившись с половиной дрофы и запив её кубком медовухи, Иоанн встал и смиренно сказал:

— В тебе, сын мой, живёт истинное величие державного государя. Аминь. — Он откланялся и покинул трапезную, вышел из палат. На дворе стояла его колесница, он сел в неё и велел вознице катить в Киев.

Князь ещё посидел некоторое время в одиночестве, бороду пощипал, оценивая с разных сторон беседу с митрополитом и, придя к выводу, что владыко всё-таки не прав, протестуя против великокняжеских уставов, поднялся из-за стола и медленно направился в светлицу к дочери Евпраксии. Теперь он должен был сказать ей о тех переменах в её судьбе, кои ждут её, ежели ей приглянется жених.

Княжна и княжич играли в какую-то игру, кою сами и придумали. Они весело смеялись, кричали, бегали по покою. Когда же на пороге появился отец, замерли и вместо поклонились ему.

— Батюшка, не вини нас, что резвились, — сказала Евпраксия — Занятно было.

Всеволод подошёл к Ростиславу, коснулся его густых русых волос.

— Иди, сынок, спать, а у нас тут важная справа.

Ростислав ушёл. Князь сел у оконца на скамью, застеленную алым бархатом. Солнце уже садилось за дальним лесом. Его низкие лучи через венецианское стекло заливали светлицу розовым светом. Евпраксия стояла напротив отца, вся освещённая солнцем. Большие серые, как у матушки, глаза играли помимо её воли, на розовых губах застыла улыбка. Руки её теребили косу, которая лежала на груди, уже обозначивающей девичью прелесть.

— Слушай батюшку со вниманием, отроковица. Почему я увёз тебя из Киева? Да потому что Вартеслав привёз в стольный град послов германских и жениха с ними кровей королевских, именем маркграфа Генриха. Вот и хочу знать, родимая, как ты исполнишь волю батюшки?

Краски на лице Евпраксии поугасли, и ома покорно ответила:

— Мне ли тебе перечить, батюшка. Только ведь я недолетка и в семеюшки не гожусь.

— Верно. Да подрастёшь до венчания. Так уж ноне в Европах принято.

— Глянуть бы глазком, батюшка, кому служить буду.

— Глянешь. И приневоливать не сочту нужным, коль душа лик его не примет. Ведомо мне, что за жизнь с несердешным.

— Родимый батюшка, вечно молю Бога за твоё милосердие ко мне. Я же токмо любовью могу отплатить тебе. — И Евпраксия шатнула к отцу, опустилась на колени, припала грудью к его ногам. Но смотрела на отца по-прежнему весело играющими глазами.

«Господи, ты и на смертном одре останешься горящей свечой», — подумал Всеволод и приласкал дочь.

В Киев они вернулись уже в густых сумерках майского вечера. На теремном дворе было пустынно. Лишь стражи несли службу да двое княжиих мужей то ли ждали великого князя, то ли праздно вкушали майскую благодать. То были воевода Богуслав и дворецкий Василько.

— Князь-батюшка, послы-то заждались, — сказал Василько, подойдя к Всеволоду. — Да нетерпеливы уж больно.

— Подождут. Одним днём большую справу не решают. — Он посмотрел на колесницу, увидел, как из неё вышла Евпраксия и убежала во дворец. Спросил дворецкого: - Жениха-то рассмотрели?

Однако ответил воевода Богуслав.

— Высок и худ, аки жердь, — усмехнулся он. — А ликом - ангел.

Всеволод шевельнул плечами, зевок рукой прикрыл, сказал обыденно:

— На покой пора, — и направился к красному крыльцу.

Однако из гущи сумерек от гридницкой появилась фигура в чёрной сутане, и князь услышал ломаную речь, какую с трудом разобрал:

— Великий государь, выслушай слугу папы римского и избавь себя от кары Божьей.

Всеволод повернулся к дворецкому, спросил:

— Зачем ему нужен великий князь? Знаешь же: так не должно быть!

— Помилуй, князь-батюшка, я уже его отваживал от палат. Да речёт, что тайну принёс.

— Он кто?

— Епископ Фриче.

— Отведи его в гридницкую. А я, как управлюсь, приду. И ещё: попроси Богуслава побыть при нём, а сам позови ко мне Вартеслава.

Князь Всеволод поднимался в покои медленно. Нынешний день продолжал удивлять его неожиданностями. Какие силы стоят за теми, кто привёл на Русь сватать его дочь? Кто явился с чёрным умыслом? Какая роль в этой игре у маркграфа, у епископа? На все эти вопросы нужно было найти ответы и уж тогда решать судьбу дочери. Да и нужно ли спешить? Может, пусть подрастёт дома, а не на чужой стороне? Как жаль, что не дал ей знать немецкую речь. С такими мыслями Всеволод вошёл в покой, где принимал гостей и послов.

Вартеслав прибежал скоро. Похоже, что спать ещё не собирался. Поклонился, спросил:

— Какая нужда во мне, дядюшка?

Покой освещался слабо, лишь на столе горел сальник. Князь сел близ него, подозвал Вартеслава:

— Встань здесь. — Сальник осветил лицо князя. — Говори как на духу, братенич, есть ли чёрные умыслы в вашем посольстве?

— Мне они неведомы, дядюшка.

— Но добивается со мной беседы ваш епископ! Зачем?

— Может, на меня навет несёт. Я ему неугоден. И матушка — тоже.

— Почему?

— Уехав с Руси, мы не взяли католичества, но остались к православной вере. Он принуждал нас, но мы устояли. Вот и...

— А жениха касаемое есть?

— Да, дядюшка. Но много скрытного в том и я не свёл.

— Так говори, что ведомо. Да сядь рядом.

Вартеслав опустился на скамью.

— А ведомо мне вот что. Когда матушка рассказала маркграфу Удону, отцу Генриха, о Евпраксе, он загорелся и сказал, что поедет на Русь сам. А пока собирались в путешествие, из Кёльна примчал маркграф Деди Саксонский, который одесную у императора стоит. С Удоном он был во вражде, какую весть привёз, никому не ведомо. У них возникла ссора, они схватились за мечи, и маркграф Деди смертельно ранил маркграфа Удона. Через неделю он скончался. Как похоронили, от нас из Гамбурга явился в Штаден епископ Фриче. Он же любим папой римским Григорием. Епископ встал при маркграфе Генрихе, и никто не посмел от него отделаться. И вот Фриче здесь...