Чтение онлайн

И в постель... Ресторан подо мной разъезжается. Двери

дребезжат. Чернота разворочена фарами. Скрип

зимних крепких ботинок. На всяком висит кавалере

длинношерстный зверек... Лимонадом разлить не могли б!

В коридоре проржут фиолетово-рыжие финны.

Вот бы в Хельсинки мне... в некусаемый локоть... как жаль!

Санаторный мирок. Белизна санитарной Альбины.

Ожиданья и дремы едва уловимый миндаль.

Офицерские сборы... Такой перегар

утром – в актовый зал невозможно войти.

Всё никак не начнут. Десять сорок. Кошмар!

Для чего приказали прибыть к девяти?

Кто бы пива принес?.. Поминутно майор

забегает какой-то, "сейчас, – говорит, –

начинаем..." Еще полчаса. В коридор,

осмелев, покурить выползаем. Горит,

раздирает!.. Намылились, кто понаглей,

озираясь, с вещами уже выходить...

Вдруг обратно всех гонят. "Полковник Палей

вам сейчас доведет..." Ничего доводить

он не может. Он тоже на сборы в Москву

только что улетел... И опять беготня.

Наконец на пятнадцать минут: "бу-бу-бу..."

Записали? Адью!.. И как не было дня.

Все-то есть. Потому так и мрачен. Ну невпроворот!

Генеральские даже добыл на меху сапоги.

Сам начПО к нему ходит за мясом, поскольку начпрод,

старший прапорщик, – кореш его. И начальник ВАИ,

тоже прапорщик (издали выглядит маршалом) – "брат"

(так они выражаются)... Мелочи нет, колбасы.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

"Ну-ка, Пурин, гони-ка на свой выходной в Ленинград,

отдохни-ка, дружище, – в ручные таращась часы,

говорит. – Что из дому-то пишут?.. "Любительской" нам

захвати пару палок... Давай-ка иди, оформляй..."

Я – бегом. Как не знать деловой наш бардачный бедлам?

Все в трудах и заботах! Все в мыле! Вот-вот через край!..

Полчаса мне осталось, поскольку обедать он в два

уезжает. И мигом все – деру! Шаром покати.

Капитаны – вприпрыжку. Солдаты – вразвалку. Трава

не расти!.. Наизусть заучили: вернется к шести.

"Ну балда! – о Луканине все говорят. – Ну дебил!"

Клички Тумба и Шайба получены им от солдат.

Говорят, что не пьет и не бьет потому-де, что бил,

насифонясь, да так, что едва не сыграл в дисцебат,

оттого завязал... Ну, не знаю... Пудовый кулак

и кошмарная ряшка. Но все же не пьет и не бьет,

Льва Толстого читает, поскольку – природный туляк,

и уставом любого нахала до слез доведет.

На разводах зимою по сорок минут говорит,

что не пьет и не бьет, что крупу не дает воровать,

что к труду приучает, что маршал поблагодарит

за отличную роту его, если здесь побывать

удосужится, что он (по-своему) тоже велик,

как Толстой (тишина!), тягомотный читает указ

в пятый раз (а мороз-то!), абзацы из тоненьких книг

о последствиях пьянства, Козлова зовет "ловелас",

потому что пролаза Козлов и известный хитрец...

Ах, куда же, куда же, куда же я это попал?

Так от пьяниц измучился жутких. И вот наконец

посчастливилось – свой долгожданный нашел идеал!

Пять пар кальсон (спасибо, Галифе!)

с утра надел и в стужу выхожу.

И ватный шлем ушной на голове.

Весь в пряжках. Весь подобен багажу.

Тюфяк я, тюк натужный, саквояж.

Захочешь брызнуть – дудки! – фиг найдешь.

Вспотеешь, рывшись. Вытащить бердаш,

что Карбышева, страшно из одеж!

К тому же негде. Гласности сродни

вискозный куст и рухнувший забор...

Вот! Вот пропажа!.. Спрячь. И застегни.

С чего вдруг все повылезли из нор?

Лишь театральной люстрою мороз

зажгли, как ожил вмиг партер села:

то лыжник пробежит, то водонос...

Быть может, смерть – не оттепель – прошла?

На первой, лесной, насосной, честное слово, сам

служил бы. А уж зимою – пансионат совсем.

Кто лыжи к пяткам прицепит? Ни "папа", ни я, ни "зам",

ни прапорщики... Умора! К тому же сдувает в семь

меня и "зама", а "папа" тяжеловат на подъем.

И если в нас – центробежность, в нем центростремленье сильно.

Засядет запорно в роте... А мы в это время пьем

по избам бразильский кофе, глядим, развалясь, кино

по финской программе, курим. Считается, что один