Фактор Николь
Шрифт:
Но страшно ему бывает только за меня! Будет ли правильно переделать поговорку в «Ссышь, когда любишь»?
Я думаю об этом и снова не замечаю ничего вокруг.
Я не замечаю, как в аудиторию двести девять протискивается нечто плоское, в коробке, размером напоминающей футбольное поле. Протискивается не само по себе, а на руках у мальчиков и девочек в яркой форменной одежде.
Леша Грицак удивляется, но не замолкает.
– Вы говорите, нет ничего свежего? Один и тот же монтаж? – спрашивает он у журналиста арабской сборки. – А это что?
– Воздушный шар? – предполагает он. – В сложенном виде? – И на всякий случай, обращаясь к своему оператору, дает команду снимать…
Петр Семенович машет руками и кричит:
– У нас книги! У нас еще десять минут арендного времени! Все законно!
Но коробка неумолимо движется, ничуть не смущаясь вспышками фотоаппаратов.
– Может, это теракт? – плотоядно спрашивает журналист арабской сборки и кричит, теперь уже кричит оператору: – Снимай! Не пропусти!
– Вы что, готовы жертвовать собой? – удивляется Грицак и начинает движение в сторону окна. Просто потому что в сторону двери двигаться некуда. Там – они… Коробка и молодежь в форме.
– Не надо жертвовать! – кричит симпатичный парень и снимает кепку. Мама, вероятно говорила ему, что юноши в помещении должны снимать головные уборы. – Все нормально, граждане! Это пицца для Марии Савельевой.
– Это наш автор! Это наш новый очень хороший автор! – кричит Петр Семенович.
– Самый лучший после меня, – подхватывает Грицак.
– Снимай! Ее снимай! – кричит журналист.
– Пиццу? – спрашивает оператор. И смотрит на меня растерянно и виновато.
Мальчики и девочки слаженно открывают коробку, и в жуткой, зато хорошо пахнущей тишине раздается сразу несколько голосов. Не хор, конечно, и не крик наперебой, но тоже вполне ничего. Особенно для того, кому очень хотелось, чтобы кто-нибудь о чем-нибудь его спросил.
– Мария? Неужели?..
– Вы рискнете?..
– Вы сможете?..
– Вы съедите все это одна?
– Нет! – Я уверенно качаю головой. – Только маленький кусочек! Очень маленький кусочек. Угощайтесь!
Я делаю широкий жест рукой. Правой. В левой у меня ржет SMS: «Или все-таки бутерброд?» Плюс двоеточие и закрывающая скобка. Улыбка.
Я качаю головой. Пожимаю плечами. Плюс тоже двоеточие и закрывающая скобка. Улыбаюсь.
– Вкусно, – говорит Леша Грицак, заворачивая свой кусок в три слоя вощеной бумаги.
Плюс три слоя газеты. Плюс большой желтый бумажный пакет. – Но где ты возьмешь такую пиццу, если твоя презентация будет в Берлине? Или в Лиссабоне?
– Почему в Лиссабоне? – спрашиваю я.
– Какая разница! – сердится он. – Если ты создала «мульку», надо думать о будущем!
– Это не я!
– Не важно! – громко говорит он, но уже не может перешуметь мою большую коробку с пиццей, похожей на сложенный воздушный шар.
Связь между «мулькой», Лиссабоном и моим большим литературным будущим так и остается для меня неясной. И я не могу понять: тревожной или радостной.
Петр Семенович, показывая на меня пальцем, что-то быстро наговаривает жующим журналистам.
Стопка моих новых, очень красивых, очень хороших книг так и остается нетронутой. Нетронутой и неподписанной.
Я складываю их в сумку, чтобы отнести домой. Если у них есть я, то у них есть дом. Это точно!
Все очень и очень хорошо. Я так и скажу всем: «Прекрасно! Меня так полюбили! Так полюбили…»
…Просто по-прежнему хочется, чтобы уже было утро. Очень хочется, чтобы уже было утро. Ну, то самое, в которое можно проснуться знаменитой.
И еще хочется в Лиссабон.
Хотя еще час назад хотелось бутерброд…