Чтение онлайн

Водитель, держась за баранку одной рукой, другу руку положил на подголовник пассажирского сидения. Жбанов разглядел на указательном пальце татуировку в виде перстня, с черепом на светлом фоне. Жбан вспомнил, что такие татуировки обычно встречаются у злостных лагерных отрицал, исповедующих культ насилия. Никак ни у ментов. На мгновение водитель оглянулся назад, весело глянул на пассажира и вновь уставился на дорогу.

– Не надо ссать, братан, – сказал Панов. – Побереги нервы и стучи кадыком. Скоро будем на месте.

Жбан почувствовал, как в правый бок ткнулся ствол пистолета.

– Сиди, сука, и рыпайся, – прогудел Ищенко. – Какой любопытный.

Машина свернула с узкой асфальтовой дороги в лес, проехали еще километра два-три. «Волга» остановилась посередине затопленной дождем дороги. «Оперуполномоченный» Ищенко, тыкая стволом пистолета под ребра, вывел пленника из машины. Предавая правильное направление движению, толкнул в спину, пнул в зад подметкой ботинка. Услышав за спиной какой-то странный шум, Жбан оглянулся, и сердце помертвело от страха. Панов, открыв багажник, вытащил оттуда обрезок бильярдного кия и штыковую лопату. Жбан получил новый пинок в зад. За шиворот попадали холодные дождевые капли, лицо стегали еловые ветви, но Жбан ничего не чувствовал, ничего не видел перед собой, только эту лопату. Его привезли в безлюдный лес, через минуту кончат и закопают.

– Стой, – сказал Ищенко. – Пришли.

В следующую секунду Жбан получил такой удар кием поперек спины, что свет померк в глазах, а он устоял на ногах лишь потому, что ткнулся в мокрый ствол осины. Ищенко дернул его за рукав куртки, повернул к себе. Вцепившись пятерней в волосы, влепил кулаком в лицо. Жбан вяло брыкнул ногой, стараясь угодить противнику в пах, но промахнулся. И в следующую секунду тяжелый кулак врезался в верхнюю челюсть. Жбан медленно опустился на корточки и, застонав, растянулся на земле. Перевернулся с боку на спину. В тот же момент Ищенко прыгнул коленями ему на живот. Жбан закричал от боли. Ищенко и Панов ухватились за его куртку, заставили подняться на ноги.

– Кто вы? – выдавил из себя Жбанов. – Чего вам надо?

– Друзья.

Жбан получил новый удар в лицо.

– Хотите знать, о чем меня спрашивали в прокуратуре?

– Не совсем, земляк, – оскалился Панов. – Не совсем.

Он зашел сзади, крепко ухватился за ручку лопаты, размахнулся. И ударил плашмя полотном лопаты поперек поясницы. Жбанов повалился на колени. Ищенко, резко выставив вперед ногу, заехал по зубам. И тут же нанес удар в живот носком ботинка. Жбанов, вскрикнув, упал на мокрую траву. Ищенко, согнувшись, вцепился в волосы, поставил Жбанова на колени. Прицельно ударил кулаком в левый глаз.

– Вставай, – заорал Ищенко. – Вставай, мразь.

Жбан держался руками за разбитое лицо, испытывая позывы тошноты и спазмы живота, будто внутренности долго прокручивали в промышленной мясорубке. Во рту появился какой-то отвратительный кислый привкус, будто в глотку влили стакан протухшего сока. Харкнув кровью, Жбан поднялся, широко расставил ноги, стараясь сохранять равновесие. Он видел, как Ищенко вытащил из-под плаща пистолет, направил ствол в ему в грудь и спросил:

– Сколько денег ты отдал Архипову?

– Шестьсот штук.

– Где ты держишь остальные бабки?

– Господи, я отдал все. У меня не осталось ни копейки.

Ищенко ударил пистолетной рукояткой по шее. Врезал ботинком в бедро. Жбан очутился на траве. Пинками и ударами кия его снова заставили встать.

– Где деньги, паскуда? – Ищенко поставил курок в положение боевого взвода. – Считаю до трех. Счета «четыре» не будет. Раз, два…

– Деньги на съемной квартире в Черемушках, – Жбан медленно продиктовал адрес. – Нужно взять молоток и разбить кафель, которым облицована ванная. Прямо под ней герметичный пакет. В нем четыреста пятьдесят штук сотенными и полтинниками.

Ищенко спрятал пистолет под плащом. Панов шагнул вперед, ласково, как любимую собаку, потрепал свою жертву по щеке.

– Вот, хорошо, уже теплее. А ключики? Ключики от квартиры, где деньги лежат?

– На даче. Войдете в спальную. Там тумбочка у окна, в верхнем ящике. Откроете и увидите.

Дрожащей рукой Жбан вытащил ключи от дачи, протянул их Панову.

– Ну, молотчага, – одобрил Панов. – Нравится мне этот парень. Ничего не могу с собой сделать, нравится он мне, и все тут. Никаких соплей, никакого дерьма в сахаре. Молодец. Коротко и ясно. Адрес и ключи.

– Вы не убьете меня?

– Конечно, нет, – удивился Панов. – Что за вопрос? Мой друг останется с тобой. А я съезжу на место. Нужно убедиться, что ты говоришь правду. И забрать бабки. Это отнимет много времени, поэтому тебе придется подождать. А теперь снимай кроссовки. Нам не к чему тут тебя пристегивать или привязывать. Хочется, чтобы ты далеко не убегал до моего возвращения. И носки тоже снимай.

Панов стоял, подперев плечо ручкой лопаты, и смолил сигарету. На его физиономии блуждала тупая идиотическая улыбка. Он смотрел, как Жбанов, пошатываясь, расшнуровывает кроссовки, стягивает носки.

– Молодец, – снова похвалил Панов. – Просто артист.

Он выплюнул недокуренную сигарету. Дернул вверх за ручку лопаты и в то же мгновение опустил ее. Нанес неожиданный режущий удар ребром полотна по пальцам правой ноги Жбанова. Ищенко засмеялся хриплым придушенным смехом, от которого леденело сердце, а по спине бегали муравьи. Жбанов упал на колени и завыл от боли. Через пару секунд он уже катался по траве, разбрызгивая кровь. Ребро лопаты, как гильотина, напрочь отсекла большой палец в самом основании. Безымянный палец, перерубленный почти до конца поперек сустава, болтался на лоскуте кожи. Минуту Панов любовался, как его жертва катается по земле, воет от боли и плюется кровью. Он отбросил лопату в сторону, прикурил новую сигарету.

– Отсюда ни на шаг, – Панов похлопал Ищенко по плечу. – Постараюсь вернуться пораньше. Ну, сам понимаешь, если получится. Ты присматривай за этим хреном недоделанным. Минут через десять он очухается. И чего доброго куда-нибудь уползет.

Панов повернулся и быстро зашагал обратной дорогой к машине.

– Ох, мама дорогая, – отвечая на какие-то свои мысли, сказал сокамерник Бирюкова, рыхлый мужчина лет сорока пяти, похожий на отъевшегося мучного червя. Мужчина представился Константином Павловичем Сафоновым, нормировщиком чаеразвесочной фабрики. – Ох, мамочка моя, мама…