Чтение онлайн

Нет, не Валя.

Валентин. Суровое мужское имя.

— У тебя курить можно?

Сафронов придвигает пепельницу.

— Кури. Ты обещал рассказать про машину.

— Это долго.

— А ты короче, — это уже звучит как приказ.

Филипенко чиркает спичкой, медленно закуривает. Потом говорит:

— Хорошо.

Сафронов смотрит на его руку с папиросой: это красивая рука с длинными породистыми пальцами.

— Понимаешь, машина времени, — Филипенко делает паузу, — люди о ней думали, пожалуй, больше, чем даже о вечном двигателе. И разве что чуть-чуть меньше, чем о философском камне. Если предположить, что океан всемирного разума — ноосфера — существует, то сегмент «машина времени» в нем будет весьма приличным.

Но вот в чем главный вопрос. Почему у меня получилось, а у других нет? Очень просто. Потому что я начал строить. Это самое главное. Да, я одержимый, я знаю.

О машине времени думали очень много умных людей. Но мало кто начинал её строить, эту машину. Понимаешь? То есть, не в теории, а на деле. Не просто думать, как и что, а взять и начать соединять части в единый механизм. А она возьми и заработай. — Филипенко качает головой, потом переводит взгляд на капитана. — Я думаю, Леша: машина времени только и ждала момента, когда кто-нибудь возьмется за реальную постройку. Она уже была — там, в ноосфере, готовая. Её нужно было только оттуда извлечь. Потому что она уже сама этого хотела. Понимаешь?!

Некоторое время капитан ГБ молчит. Потом спрашивает:

— Слушай, Всеславыч, а ты башкой не того? А то, бля, как-то все идеализмом и прочей капиталистической хренью попахивает, ты извини.

— Возможно. — Филипенко с силой втыкает папиросу в пепельницу. — Но ведь работает же, Леша?

— Да мне наплевать. Сделаем так: то, что машина работает — это чистой воды материализм, достижение социалистической науки. Вот отсюда и будем плясать. Хошь в присядку, хошь гопака. Кстати, а что именно должен сделать твой сержант?

— Нужны немецкие карты. Именно немецкие, Леша. Они точнее, там обозначено все с детальностью до метра. Плюс нужны записки немецких генералов и наших о войне — особенно о войне на территории Германии. Военные руководства и учебники для командиров. Все, что может дать нам сведения о сегодняшнем противнике. Информация решает все, верно?

Потом Филипенко говорит:

— Даже если будет не совсем та информация, на которую мы рассчитываем…

— То есть? — Сафронов внимательно смотрит на него.

— Это будет возможная информация. С одной маленькой поправкой: другой класс точности. Объясню на примере. Тебе что-нибудь говорит число: 3 июня 41-го года?

— Спрашиваешь! — капитан смеется. — Еще бы не говорило.

— А 22 июня того же года? Ну, напрягись.

Бисеров разлепляет веки и видит перед собой голубые глаза вероятного противника. Враг проницателен и не прощает ошибок. Стоило сержанту шевельнуться, как его уже взяли в оборот.

— Гу! — говорит враг довольно. Переворачивается на живот и подползает к ограждению кроватки.

— Здорово, боец, — говорит Бисеров. — Мамка твоя где?

В комнате две кровати: взрослая и детская. Стоят одна рядом с другой, между ними узкий проход. Сержант смотрит на наручные часы: ага, времени в обрез. Он откидывает одеяло и спускает ноги на пол. Пяткам тепло. Для контраста вспоминается неотапливаемая казарма десанта, когда утром просыпаешься за час до подъема — потому что вместо суставов ледяные шары — и лежишь, растирая колени, иначе по сигналу «Рота, подъем, взвод подъем!» можно вообще не встать.

— Гу? — спрашивает Георгий.

— Точно, — говорит сержант. — Тут ты прав, дружище Исороку. Лопухнулся я вчера — что есть, то есть.

Вчера он с трех утра скрытно перебрасывал собранные материалы к объекту «Мама». Потом готовился: отрывал обложки (лишний груз), собирал книги в пачки, закрывал пленкой и перематывал скотчем (офигенная штука!), потом взвешивал на огромных весах. 104.81 килограмма — разрешенная масса. И лучше бы за нее не выходить. Бисеров вымотался как собака, зато подготовил к переброске три партии. Он сам — четвертая. Потом пришел к Гуле, поел кое-как и упал замертво. Сержант думает: вот я дурак.

— А-гу, — соглашается Георгий. Он вообще соображает гораздо лучше Бисерова. — Му-а. Гу.

Что по всей видимости означает: «не стой столбом, действуй, мне все время за тебя думать?». Бисеров хмыкает. Посчитав свою задачу выполненной, Георгий отворачивается к стенке. Через минуту слышится только ровное сопение. Хор-роший мальчик. Приятно офигев, Бисеров на мягких ногах выходит из детской.

Айгуль скорчилась, натянув одеяло до глаз, и ровно дышит. На первый взгляд — всё хорошо. Но сержанта не проведешь. Бисеров осторожно дотрагивается до её носа. Бля. Нос — ледяной просто. Похоже, вся она, как персидская княжна, никак не может согреться. Сержант нащупывает запястье девушки — точно. Знакомый ледяной шар.

От прикосновения сержанта Гуля вздрагивает, но продолжает спать.

Вот я дурак, думает Бисеров. Она же как ледышка, бедная. А я вчера…

Поэтому сержант снимает исподнее, залазит под одеяло и прижимается к Гуле. Разница в температуре тел велика настолько, что воздух едва ли не шипит и не брызжет. Бисеров начинает терпеливо растирать девушку, греть собственным раскаленным телом, чтобы она оттаяла, стала вновь мягкая и гибкая. Он делает это с потрясающим терпением. Он напоминает сам себе разогретый докрасна чугунный шар, который не жжет, но медленно прогревает комнату. Бисеров проводит ладонями по её груди — гладкой и твердой, словно она вырезана из дерева. Сержант почти целомудренен. Он трогает её между бедер — но только, чтобы поделиться внутренним жаром. Он прикасается к гулиным застывшим губам — но только затем, чтобы вдохнуть туда тепло.

И Гуля начинает оттаивать. Медленно, но верно.

И наступает момент, когда она удивленно вздыхает, глядя на него глубоко-глубоко. И тут же пружинисто, сильно обхватывает его бесконечными ногами, упирается в ягодицы. Откидывает голову. Он вбирает губами её губы, её шею, тонкий вкус её ключиц.

«Наконец-то», — шепчет Гуля.

Над головой сержанта с резким хлопком раскрывается купол. В животе — провал. Охрененное ощущение.

Это напоминает прыжок с парашютом — только без парашюта.