Чтение онлайн

У нее на глаза навернулись слезы, и она заморгала. «Ничего из того, что я делала, не могло заставить тебя остаться. Ты не помнишь, как я тебя упрашивала, когда была еще совсем маленькой девочкой? А ты отвечал, что у тебя нет выбора. Я даже тогда знала, что это дерьмо собачье. Всегда есть выбор. Просто ты выбрал другое.

Ты не знал, что все эти дурацкие годы в школе, где я получала почти одни только оценки «А», я делала это ради тебя? Я думала, что если буду хорошей девочкой и круглой отличницей, ты останешься. Глупо с моей стороны, конечно. И футбол. Мама говорила, что ты был суператлетом до того, как пошел в армию… извини, Корпус, или как его там. Почему ты нам никогда ничего не рассказывал? Ну, как бы там ни было, футбол — это приток адреналина в крови. Для тебя это гораздо важнее, чем все, что я делала. И что бы я ни делала, я все равно оставалась плохой для тебя».

Слезы теперь лились ручьем, угрожая смыть макияж. «Зато хорошей для Джеррета. Ему было все равно, получаю я «А» или «Д». Ему было безразлично, что я оставила колледж. А тут, как снег на голову, заявляешься ты и плетешь мне, что если я тебя люблю, то должна бросить Джеррета. И тут же снова сваливаешь. Ты не имел права. Слышишь меня? Не имел права! Я знаю, что он гораздо старше меня. Я знаю, что он малость чокнутый — когда я дала ему отставку, он пять раз возвращался. Я не дура, папуля! Но это было мое собственное решение. Не твое. Тем более что ты снова свалил на это свое «последнее» задание. Которое должно было продлиться не больше трех месяцев, а растянулось на четыре года. Не могу поверить, что я тогда повелась на это.

На случай, если ты этого не заметил, говорю тебе: у меня тоже есть ранения. Но это не такие раны, от которых остаются видимые шрамы».

Ее лицо исказилось, и она костяшками пальцев вытерла слезы, уже даже не пытаясь спасти макияж. «Ненавижу тебя, папуля! За всё — ненавижу!»

Изображение вышло из фокуса, когда она замахала руками в воздухе перед собой так же яростно, как до того вытирала слезы.

«И что за хрень творится тут с этими мухами?!»

Мой палец застыл над клавишей отключения, а сам я долго смотрел на изображение. Можно было бы еще раз проиграть запись, но это не имело смысла. Я просто смотрел на нее, вспоминая маленькую девочку: дерзко задранный носик и лукавую улыбку, глаза, сейчас обведенные размазанными пятнами уничтоженного макияжа, в которых некогда светилась твердая вера в то, что папочка никогда не может сделать что-то неправильно. А сейчас в них не было ничего, кроме глубочайшего разочарования и обиды.

Я бы все отдал за возможность переиграть жизнь заново. Но могло бы все сложиться по-другому? Разумеется, не просто жажда повысить количество адреналина в крови гнала меня на все эти операции. Это были необходимость ощущать себя целостным и знание того, что когда операций больше не будет, эту целостность, даруемую Восприятием, у меня отнимут. И смертельный, болезненный ужас перед тем, что рано или поздно это неизбежно произойдет.

Временами я думал, что мне было бы лучше погибнуть на поле боя. Ведь с каждым прошедшим годом возрастал страх перед неизбежным концом: страх, постоянно гнездящийся где-то внизу живота, самый настоящий тошнотворный ужас. Но потом я вспоминал о Дениз и Коре и понимал: стоит жить ради того, чтобы вернуться домой. И это действительно имело смысл, пока они внезапно не ушли, и все вообще лишилось смысла.

Я так и не узнал, каким образом Джеррет вышел на Кору. Он закончил свой Ре-адапт примерно тогда, когда я только его начал, и он больше преуспел в науке говорить мозгоправам именно то, что они хотят услышать. Поскольку, если ты не станешь этого делать, они тебя никогда не выпустят.

Он знал о существовании моей семьи и, возможно, решил: хорошо бы сообщить им, что я жив. Не то чтобы это было так важно для Дениз. Она могла не знать, где я нахожусь, но это было известно Корпусу, который аккуратно пересылал мне все судебные постановления, касающиеся наших с ней отношений. Развод. Никаких контактов — держаться от них подальше. Все дела. Еще положение об опеке — сущее издевательство, если учесть, что Коре месяц назад исполнилось 18. Меня даже не выпустили из Ре-адапта, чтобы я мог защищать свои интересы. Послали какого-то долбаного адвоката из Корпуса представлять мою сторону, как будто он имел хоть какое-то понятие, что произошло на самом деле. А сказать ему об этом я не мог — он бы все передал мозгоправам, и тогда к моменту моего выхода на волю Кора успела бы стать бабушкой.

А затем один из вестовых (санитаров) рассказал мне про Джеррета и Кору.

Неделю я мучительно размышлял, что делать. И гадал: дошло ли у них до секса? Заставлял себя не думать об этом. Но не только поэтому я, в конечном счете, выбрался на волю через окно. Еще до всех этих событий в сухом русле я очень не хотел, чтобы она спуталась с человеком из Корпуса. Ну, а после них… Я же видел его глаза! И если я оказался способен накинуться на собственную жену, то…

Когда я первый раз увидел Джеррета в Ре-адапте, то ощутил радость: все же знакомое лицо, свой человек, не принадлежащий ко всем этим мозгоправам, от одного вида которых тошнило. И только постепенно до меня стало доходить, как много времени прошло с той злополучной ночи, когда его вывозили из долины на вертолете. После его выписки я навел кое-какие справки.

Джеррет проходил Ре-адапт не менее полудюжины раз.

— Не могу рассказать ничего особенного, — поведала как-то одна из наших психиатров, — но в комбинации отвыкания и посттравматического стресса самое трудное именно отвыкание. Вы должны перестать желать, чтобы это вернулось. Если вы этого не сделаете, то и от психозов не избавитесь.

— Моей семьи это тоже касается? Я что, должен перестать желать, чтобы они вернулись?

Она одарила меня одним из тех исполненных сочувствия печальных взглядов, которым, видимо, их обучают с рождения.

— Возможно.

В эту ночь я и удрал через окно. Наконец-то я совершенно точно сознавал свои приоритеты.

Я отсутствовал пару дней, которые стоили мне дополнительных два года Ре-адапта. И это могло продлиться гораздо дольше, если бы я, наподобие Джеррета, не научился говорить мозгоправам именно то, что они хотели услышать. И до недавнего времени я думал, что спасение Коры стоило того. Но только потому, что верил в возможность ее спасения. Как она сама сказала: глупо с моей стороны.

Правила выживания в Корпусе учат тебя наносить удары быстро. Судебные постановления учат противоположному.

Формально мне не запрещалось беседовать с Корой или даже посещать в ее квартире. Но Дениз так не считала.

Три дня я пытался сообразить, что мне делать. Джеррет и мухи. Я понятия не имел, каким образом он их заполучил, но он снова был НК-МЭМС. Очевидно, нелегальным НК-МЭМС.

Какая-то часть меня пришла в ужас. Кора ошибалась в одном: видимые шрамы Джеррета являлись только верхушкой айсберга. Даже если он вернет себе рой, все равно не обретет психическую целостность. Он лишь будет думать, что это произошло.

А еще я завидовал.

Что бы я отдал ради возвращения Восприятия? Пенсию? Душу? Ту тонкую ниточку, которая все еще связывала меня с Корой?

Три дня я просматривал ее видеоблог и слушал, как она трещит про свою работу в оздоровительном клубе, о планах возвращения в колледж и о том, что, возможно, станет специалистом по лечебной физкультуре… а еще о погоде, друзьях и прочем — пустая болтовня молодой женщины, пока не нашедшей своего места в жизни. Она больше не упоминала ни о Джеррете, ни о докучливых насекомых, ни обо мне.