Чтение онлайн

«Матерь Египет, ты ничуть не лучше фаюмской проститутки», — сказала себе Клеопатра, мысленно рассмеявшись, и обвела пальцем вокруг соска мужа.

Но у Антония не было сейчас терпения для подобных игр. Ему не терпелось избавиться от терзаний, и оба они инстинктивно ощущали, что это избавление придет вместе с излиянием семени. Он забрался на Клеопатру, задрав ей платье к самой шее. Он не стал касаться ее грудей, лишь на мгновение взглянул на них. Удовлетворенный увиденным, ухватил ее за распущенные волосы, так что теперь Клеопатра не могла бы пошевелить головой. Антоний с силой поцеловал ее, раздвигая ее губы своими, втягивая ее язык в свою теплую пещеру. Он не выпускал ее рта, пока не почувствовал, как ее ноги обвились вокруг его тела. Тогда, впившись в ее шею, Антоний толчком вошел в Клеопатру. Запустив одну руку ей в волосы, а вторую — под ягодицы, Антоний входил все глубже и глубже. Клеопатра двигалась вместе с ним, навстречу его толчкам, но он прошептал ей на ухо: «Просто дай мне тебя трахнуть». Ему нравилось иногда вести себя так, словно она была не царицей Египта, его партнером, его женой, а просто пассивным орудием его удовольствия.

Клеопатра расслабила ноги, открываясь, словно цветок лотоса, позволяя ему исследовать самые потаенные свои глубины. Она дышала его сущностью, вбирала его в себя, жадно обоняла его запах, вслушивалась в звуки движения, позволяла его поту впитаться в ее кожу и смешаться с ее кровью. Она жадно сосала его язык, как будто находилась в пустыне и его рот был единственным источником воды. Когда ее безрассудство достигло апогея, Антоний вышел из нее, а потом вошел снова, на этот раз очень медленно, словно солдат, осторожно вкладывающий в ножны опасное орудие. Клеопатра любила его еще и за это — за то, что даже во время неуклонного продвижения к вершинам собственного наслаждения он все-таки сдерживался, чтобы довести до экстаза и ее.

Антоний по-прежнему держал Клеопатру, словно куклу, и закрыл ей рот ладонью, когда она закричала, поскольку в коридорах находились матросы, занимавшиеся уборкой. Затем он снова сильнее вцепился ей в волосы, прижал ее руку к кровати и снова вошел вглубь, двигаясь так быстро, что Клеопатра ощутила жжение между ног. Осажденный, голодающий лагерь, равно как и болотистый берег были неподходящими местами для занятий любовью. И вот со слабым стоном, напоминающим мольбу, Антоний с последним толчком достиг вершины.

Они лежали недвижно, вспотев в жарком воздухе каюты. Антоний взял с ночного столика чашу с водой, отпил большой глоток, а остальное вылил Клеопатре на живот. Клеопатра взвизгнула, словно возмущенный щенок, и подскочила, так что они едва не сшиблись лбами. Но Антоний был готов к этому и быстро опрокинул ее обратно на кровать. При виде ее негодования Антоний расхохотался, настолько заразительно, что Клеопатра засмеялась тоже — в основном потому, что поняла: траур по случаю поражения при Акции подошел к концу. Теперь они могут плыть обратно в Египет, поцеловать там сияющие юные лица своих детей и начать планировать следующую схватку.

Клеопатре отчаянно хотелось домой, туда, где они смогут снова купаться вместе в ее мраморной ванне, где слуги будут поливать широкие плечи Антония горячей водой, а он тем временем будет отпускать непристойные шуточки, заставляя их хихикать. Иногда же, в тех случаях, если слуги не говорили по-гречески, он мог выспросить у Клеопатры, как сказать то же самое на их родном языке, чтобы поразить их и заставить смеяться еще сильнее.

От занятий любовью они проголодались, и, пока они одевались, чтобы пойти поужинать, Клеопатра отправила служанку на кухню, чтобы предупредить об их появлении.

— Господин, тебя ждет гость, — вернувшись, сообщила девушка. — Канидий Красс. Он только что прибыл.

— Зови его к нашему столу, — распорядился Антоний. — Хвала богам, он жив! Но что он делает в Тенаре?

Когда Антоний с Клеопатрой вошли в обеденный зал, Канидий уже сидел там. Завидев их, он вскочил; судя по его лицу и волосам, в последнее время он совершенно не следил за своим внешним видом. Похоже, он лишь наскоро вымылся перед самой встречей. Клеопатра заметила грязь у него под ногтями, а лицо Канидия, обычно безупречно выбритое, сейчас покрывала щетина. Она никогда еще не видела, чтобы римский офицер высокого ранга явился на глаза своему военачальнику в столь неопрятном виде.

Завидев Канидия, Антоний прибавил шагу, оставив Клеопатру позади. Клеопатре пришлось припустить бегом, чтобы не отстать от него.

— Что привело тебя сюда? — спросил Канидия Антоний, даже не поздоровавшись с ним. — Ты что, бросил армию?

Тревога, звучавшая в голосе императора, возрастала с каждым словом.

Казалось, будто Канидию не хочется отвечать на этот вопрос. Он взглянул на Клеопатру безумными глазами.

— Царица, — хрипло прошептал он.

— Что случилось, Канидий? Ты болен? — проговорила Клеопатра.

Антония, похоже, сейчас нисколько не волновало состояние Канидия.

— Говори же! — приказал он.

Канидий выпрямился во весь рост — но при этом он все равно остался на несколько дюймов ниже своего командира. Взглянув Антонию в глаза, он сказал:

— Я… мне едва удалось спастись. Я пришел, чтобы сообщить тебе: по дороге в Македонию нашу армию перехватили люди Октавиана, явившиеся для переговоров. Сперва наши солдаты хотели убить их, но ведь это были римляне, и наши офицеры знали многих из них. И потому проголосовали за то, чтобы выслушать их.

Канидий сделал паузу, словно ожидая, что случится какое-нибудь чудо, которое избавит его от необходимости досказывать.

— Заканчивай, Канидий, — уронил Антоний.

Клеопатре почудилось, будто вокруг Антония образовалось ледяное облако — или, может, это от страха кровь застыла в жилах? Во всяком случае, в зале вдруг сделалось очень холодно.

— Выслушав изложенные от имени Октавиана предложения — земли в Италии и значительные суммы золотом, — переданные нашими товарищами-римлянами и призывающие к долгожданному миру, почти все, за исключением нескольких человек, перешли на его сторону.

Это было самым легким из всего, чем ему когда-либо приходилось заниматься. Гораздо легче, чем экзамены в школе, где он никогда не считался не только блестящим, но даже сколько-либо способным учеником. Легче, чем военная подготовка, требовавшая куда больше телесных сил, чем досталось ему от природы.

Октавиан понял: управлять помыслами других гораздо проще, нежели заниматься каким-либо из земных трудов, за которые он брался. Цезарь был наделен множеством дарований и периодически пускал их в ход, дабы приводить окружающих в изумление. Гай Юлий писал книги и стихи, покорял народы, произносил пламенные речи, делил ложе с сотнями любовниц… Но Октавиану, судя по всему, не требовалось делать ничего подобного ради достижения желанных целей. Он просто направлял людские помыслы в то русло, которое соответствовало его устремлениям. Тяжкие труды его дяди, красивые позы и солдатская выправка Антония — все это отнюдь не было необходимым. Нужно одно: заставить людей верить во что-то иное. Даже кровавые битвы прошлого ныне представлялись совершенно ненужными.