Фашист пролетел
Шрифт:
– Кого я вижу?
В газовом свете выбритые черепа отливали синевой, поблескивали шрамики - то ли домашних побоев, то ли уличных драк. Представители Заводского района заранее обрились под ноль-ноль, а с челкой впереди щербато улыбался Мессер. Не самый из них накачанный, но самый выразительный. Джинсы, черная рубашка, на шее - сыромятно подтянутый к ключицам - Железный крест.
– Привет, Аленка! Чего вы приуныли, билетов нет? Сейчас билеты будут! У нас закуплен целый ряд.
– Мы не в кино, - нашлась Алёна.
– Другая программа.
– Последний ряд закуплен. Последний! Куда ты его тащишь?
– В гастроном. Закроется.
– У нас рюкзак поддачи! Идем, ребята! ДЕФА-фильм? Ну как хотите... Эй!
– догнал.
– А на природу когда? А то мне эти асфальтовые джунгли... Постреляем.
– Из чего?
– А вот увидишь.
– Ладно. Созвонимся, - и Александр легко касается сердцевины Креста. Снял бы, право.
– Ты что, Сашок? Двадцатое апреля?
– Повернувшись к ребятам, Мессер выбросил руку.
– Хайль Гитлер!
Плечи бритоголовых так и хрустнули:
– Зиг хайль!
* * *
Он еще спал, когда она позвонила в полной истерике. Там на асфальте кровь. Черемуха и кровь. Идем, мы тоже наломаем...
– Какая кровь? О чем ты?
– Юлика застрелили!
– Какого Юлика?
– Ну, Мессера. Там... Прямо перед "Детским"...
Он слушает рыданья.
– Кто?
– Мусор какой-то. Ветераном оказался...
* * *
Заведение на углу Коммунистической и Красной постепенно превращается в шалман. Напивается он так, что выйти без ее помощи не может. Он видит их сразу в красноватом свете вывески. "А-а, - приветствовал он их, опознав в табачном дыму при возвращении из сортира.
– Опора режима? С одного удара убиваем? А если мы отменим смертную казнь?"
Все трое отталкиваются навстречу ему от барьера уличного ограждения.
Неожиданно для себя, пропившего реакцию, он уходит от первого удара.
Что наполняет безумной радостью.
– Что?
– кричит он.
– Смертники перевелись?
Неизвестно от кого, но сзади такой удар, что все взрывается. Тормозя, он свозит ладони. Пытается вскочить, но высоты набрать не успевает, получая под ребра. Он отбивается руками, одновременно пытаясь защитить бока.
– На помощь! Убивают!
Кричит она, он удивляется. Кого? Меня?
Свет гаснет от удара анфас.
Колено над ним, выдавливаясь из нейлона, пялится незряче, как слепой циклоп.
С балконов, из окон глядят жильцы. Он хватается за барьер, встает на колени. Блюет. Чувствуя себя Юрием Власовым, выжимает свой вес. Попытка улыбнуться ужасом отражается в ее размазанных глазах.
– Что с тобой сделали...
Усилия горлом, чтоб не проглотить. Носовой хрящ - или только кажется - следует за пальцами набок слишком далеко. Во рту новый порядок, язык его не хочет принимать. Пытается сказать пардон, но чувствует, что захлебнется, и, криво усмехаясь, на асфальт Коммунистической отплевывает кровь с осколками зубов.
* * *
Мессер отсюда уволок лопату, а сам он потом играл в войну на стройке этого детсада. Няня ведет его мимо детей в чулочках, которые умолкают и таращат на него глазенки.
Стекло замазано белилами.
Крашеная блондинка с птичьим лицом и польской фамилией отсидела за частную практику. Чулки там набивают кашей, рассказывала она на кухне маме. Блат тех, кто внизу.
Он садится в детское кресло, открывает рот.
– Работы на месяц...
– Ме адо быстро. Уеаю.
– Тогда держись. Наркоза нет...
Он сжимает края сиденья.
Звякает по эмали. Он приходит в себя.
– Ну? Будь мужчиной!
– Сейчас буду, - обещает он.
– Сейчас...
* * *
В конце июня все разъехались.
Мазурку досталась путевка в международный студенческий лагерь на Золотых песках, что в БНР.
В нелепой на нем куртке стройотряда Адам уехал куда-то к Белому морю. "По святым местам, - и на прощанье хмыкнул.
– В порядке трудотерапии".
Убыл и Александр - куда грозил весь этот год.
Но сначала проводили Стенича.
Куда, так и не узнали. На вопрос о маршруте беглец подмигивал и напевал, что людям снятся иногда голубые города
у которых названия нет.
Делал ноги он в полной тайне, даже мать его не знала. Чемодан должны были доставить к отправлению. Не сегодня-завтра в институте обнародуют приказ об исключении "за поведение, несовместимое с моральным обликом артиста советской сцены". Не исключалось и того, что дело передадут в прокуратуру. Филеры заслуженной актрисы ходили по пятам, чтобы накрыть с поличным, или, как щегольнул он мертвым языком, in flagrante delicto.
На перроне нервничал, то и дело воспарял на пуантах. Шпиков не было. Но и человека с чемоданом. "Хуй с ним, уеду налегке!" Каждого обнял, расцеловал в отдельности. Когда он схватился за поручень, они торопливо утерлись.
Стен повернулся с площадки - одет по-школьному, но совсем уже мужчина. Высокий и плечистый.
В глазах стояли слезы.
– До свидания, мальчики?
И в этот момент отрыва увидел кого-то в толпе за ними - кто оказался юношей в черной форме и сбитой на затылок фуражке с малиновым околышем. Толпа расступалась, он бежал, выставляя вперед чемоданом, к которому Стен, улыбаясь, тянул руку...
Адам сказал:
– Все хорошо, что хорошо кончается. Пошли!
На привокзальной площади, известной всему бывшему Союзу парой разомкнутых проспектом близнецов, могучих башен сталинизма, была мало кому известная забегаловка. Даже Александр, в этом городе отбывший десять лет, не знал, что в правой башне можно культурно отдохнуть.
Они поднялись на второй этаж, сели за столик у балюстрады. Высоченные окна выходили на площадь и вокзал.
Было и пиво, но взяли покрепче. Бутылку венгерского рому. Черная красавица на ярлыке - кольца в ушах. Чокнулись. Мазурок, как всегда, до конца не допил.